Кондуктор, нажми на тормоза

Что ж, пусть терпит дальше... Умные люди уже объяснили ему законы тюрьмы, и один из них красной строкой врезался в сознание – «каждый за себя»...

Радик лег на койку, растянулся во весь рост... Эх, не протянуть бы ноги в самом плохом смысле этого выражения... Толстяка на койке уже не было – он вовсю шуршал в камере: мыл пол и драил сортир... В тюрьме, как в джунглях, – естественный отбор, и там сильный жрет слабого, и здесь. И ничего не изменишь. Даже пытаться не стоит...

Вечером он понял еще одну причину, по которой толстяка не держали здесь за человека. Надо было видеть, с какой жадностью он набросился на свою пайку. Непонятное клейкое варево, называемое кашей, кусок темного хлеба, пустой, еле сладкий чай – все это он сожрал за какую-то пару минут. Словно боялся, что у него отберут законную добычу...

Радик заметил, что большинство зэков демонстративно брезгует тюремной жратвой. Здесь предпочитали продукты домашнего происхождения. Но Радик не получал передач с воли, поэтому у него не было возможности шиковать. Особо голодным он себя не чувствовал, но инстинкт самосохранения требовал от него принять пищу. И тюремная каша не показалась ему чем-то уж очень ужасным. Уж куда вкусней, чем гусеницы и кузнечики, которыми ему не раз приходилось питаться...

Ночью в камере выключили свет, осталось только дежурное освещение. Толстого Колю снова подпрягли на хозработы. Еврей завалился спать – на свои совсем не законные четыре часа. Радик и не пытался забрать у него и прибавить себе час для сна. Он хоть и не заступился за обиженного толстяка, но и пользоваться его слабостью не хотел...

Радик сидел на краю шконки – на спинке рука, на руке голова. Он делал вид, что спит, но сам прислушивался к тишине вокруг. Если точней, то первое время он прислушивался к шуму – потому как некоторые несознательные личности не ложились спать. Уголовники пили чифирь, резались в карты, кавказцы играли в «шэш-бэш». Но постепенно гул голосов стихал, все чаще слух улавливал чей-то храп. К двум часам ночи совсем все стихло. А в три часа Радик растолкал наглого еврея и занял его место.

Но он только делал вид, что спит. Инстинкт самосохранения держал чувства на остроте тщательно заточенного ножа, боевые рефлексы..."

"Оказалось, что нападения он боялся не напрасно. Через какое-то время обостренный слух выделил из множества ночных звуков шорох ног крадущихся людей. И тут же с койки поднялся сосед-еврей – видимо, кто-то знаком попросил его сделать ноги, для его же блага. И Радик знал, кто был этим «кто-то»...

У него не было ножа, но у него была алюминиевая ложка. Черенок он не затачивал, как это делали бывалые зэки. Но и без того в его руках обычная ложка становилась грозным оружием...