Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Она бы следила, чтобы при входе экскурсанты надевали тапочки и задушевно рассказывала бы что большой абажур над столом, вне сомнения, придает уют, оставляя все, что за пределами светового круга, во мраке, а милые слоники — символ покоя и семейного счастья. Интересно: почему именно эта эпоха так дорога Звягинцеву?

Ну, может, от того, что война кончилась. И не очень сытая, не комфортабельная, зато мирная жизнь стала воплощением счастья. А может, эта квартирка была первой приличной площадью, которую он получил с Анной Николаевной."

"Он взглянул на часы — до его станции было еще минут десять. И почему-то в следующее мгновение вдруг вспомнил все — осунувшееся лицо отца, тревожный взгляд матери, ее нарочито спокойный голос, и фраза, которую она повторяла многократно — каждый день, по несколько раз в день: «Ваня, но ты же ни в чем не виноват!» Отец ничего ей не отвечал, только лицо его делалось еще резче, строже. И только однажды Крымов услышал, как он сказал матери: «Люди говорят, что дыма без огня не бывает». Сначала ему показалось, что мать рассмеялась, но уже в следующую минуту он понял, что ее колотят, сотрясают рыдания. Ему стало так страшно, что он выскочил в коридор.

Да, это случилось в пятидесятом. Отец был директором небольшого завода, прекрасным специалистом, уважаемым человеком. И вдруг — анонимки. И комиссии. Ни черта они не находили. Но продолжалось это года два. И отца в конце концов с работы сняли. Какой-то высокий начальник, очень к отцу благоволивший, объяснил ему, что эта мера необходима — завод работать перестал. И это было правдой. Отцу дали место вроде не хуже прежнего. Но, пожалуй, только сейчас, впервые в жизни, Крымов подумал о том, что отец не дожил до пятидесяти не только из-за тяжелых ранений.

На следующий день после обеда ему позвонил прокурор Смирнов и сказал, что поручает ему дело с анонимками.

И вот прошло трое суток, и поздним вечером Крымов сидел в своем кабинете, измотанный работой и жарой.

Он подошел к окну. Москва засыпала. Хоть и ехали веером по Садовому кольцу поливальные машины, не спали порты и вокзалы, работали хлебозаводы и типографии, сновали по городу грузовики с надписями вдоль бортов — «молоко», «квас», «свежая рыба»…

И в квартирах, квартирках, коммуналках кто-то еще читал, кто-то, возможно, бился над неразрешимой формулой, кто-то проводил последнюю линию на чертеже, кто-то вызывал неотложку, кто-то, наверное, говорил: «Я люблю тебя» или «Давай, наконец разведемся», кто-то искал рифму, кто-то дописывал письмо, заменяя собственную фамилию псевдонимами: «доброжелатель», «борец за правду» или «группа товарищей».

Все анонимки, написанные на Владимира Ивановича Мельникова, приходили именно от безымянной группы товарищей. «Чьих товарищей? — думал Крымов.