Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

В обрывистых, неприступных склонах был мелководный заливчик, как здесь говорят, лахта. Катер благополучно вошел в лахту, и они высадились на прибрежные камни. Начальник погранзаставы шел впереди, ему было знакомо так называемое кондаковское домовище и тропинки, исхоженные пограничным дозором. На западной стороне перешейка, соединяющего северную и южную части острова, овчарка начала проявлять признаки беспокойства. Шерсть на загривке Астры поднялась, злобно ворча, она снова взяла след и повела на восток.

Прошли первые дома поселка, свернули в распадок. Обогнули сараи. Открылось кондаковское домовище. Света в окне не было.

— Ты, поняла, Гланя? — спросил Кондаков, не отрывая взгляда от раскаленных углей.

— Война… — не то спросила, не то утвердительно сказала она.

— А хоть бы и война, нам-то что— через плечо бросил Кондаков."

"— Нам-то с тобой что? Мы уйдем в Нурвоген! Вот у Вали Плицыной ребенок должен народиться — ей не все равно. Механик Тимка на инженера хотел учиться… Капитан «Акулы» мечтает в самом большом театре басом петь… Тоне Худяковой не все равно — у нее мужа в ту войну убили, не для новой у нее Сережка растет… Ты еще не был в нашем поселке, сходи посмотри. Домов за это время в десять раз стало больше. В окнах свет и везде разный, но в каждом доме одно — с моря ждут или в море провожают, им тоже не все равно. На карте наш порт малая точка, а по всей стране сколько людей — миллионы, и никому, слышишь, никому не безразлично, будет война или нет. Очерствел ты сердцем на чужбине, да и кроны эти самые по ногам тебя спутали… Пошел бы ты, Саня, и повинился хотя бы Тоне Худяковой, она председатель. Повинную голову и меч не сечет.

— Пойди повинись — лет десять дадут, — усмехнулся Кондаков.

— Ждала я тебя, Саня, долго, подожду еще…

— Годы, Глаша, уходят. Пятый десяток пошел, а я словно и не жил.

— Лучше короткую жизнь прожить человеком, чем долгую подлецом.

Кондаков подошел к ней вплотную, поставил на лавку колено, схватил Глафиру за руки, больно сжал.

— Понимаешь, что говоришь?!

— Понимаю. Ты кому, Кондаков, в покрученники нанялся?!

— Глафира, — глухо сказал он, — знаю, ты на язык горазна! Былички свои побереги для вечерок! Я тебя в последний раз спрашиваю: уйдешь со мной?

— Нет, не уйду. И тебе не будет попутного ветра…

Послышался злобный собачий лай. Кондаков бросился к двери, прислушался.

— Почудилось…

Глафира подошла к столу и вывернула фитиль. Искрясь и шипя, он быстро разгорелся. Свет спугнул тени по углам.

Только теперь Кондаков увидел в ее руках берданку. Давясь от смеха, он присел у порога и с трудом выговорил:

— Насмешила, Гланя… Чего это ты берданку сняла?

— Я тебя, Саня, долго ждала. Не один родник слез в подушку выплакала.