Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

Около десяти часов вечера я спустился из ресторана в сквер и встретился с Левыкиным…

— Ну? Что же вы замолчали? О чем говорили с Левыкиным? Расскажите подробно, — настаивал подполковник.

— Я ему сказал, что вот, мол, сижу в «Сухуме» с Астаховым, ужинаю. Левыкин похвалил меня за чуткость, он так и сказал: «Это, Марк, с твоей стороны проявление чуткости к живому человеку». Я рассказал, что Астахову срочно нужно две тысячи, деньги большие, а взять их негде. Тогда мне Левыкин говорит: «Я своему командиру и больше, чем две тысячи, доверю, но не хочу, чтобы он знал, что деньги даю я. На, говорит, две тысячи, отдай Астахову, но для порядка возьми расписку, а то, говорит, ты, Евсюков… Ну, словом, любишь «заложить», а я должен знать, что деньги попали в надежные руки».

— Позже, в сквере, вы передали эти деньги Астахову. Когда он писал расписку, вы светили ему карманным фонарем. Так?

— Так…

— А что еще вам говорил об Астахове Левыкин?

— Ничего…

— А вы припомните, это очень важно, — настаивал подполковник.

Наступила пауза. Евсюков долго тер ладонью вспотевший лоб, но так ничего и не вспомнив, закурил от первой вторую сигарету.

— Вам не говорил Левыкин, чтобы вы чаще встречались с Астаховым, ссужали бы его деньгами?

— Говорил! — вспомнил Евсюков. — «Одиночество, — говорил Левыкин, — может плохо повлиять на Астахова. Со мной у командира отношения официальные, а ты у него в друзьях ходишь…»

— Душевный человек Левыкин! — усмехнувшись, сказал Жилин.

— Добрый, внимательный человек! — не замечая иронии, согласился Евсюков.

Подполковник взглянул на часы. До операции оставалось час тридцать минут.

Этой ночью по таблице были запланированы вылеты на новых машинах с целью тренировки к полетам в сложных условиях.

Перед полетом Геннадий хотел закончить письмо к матери. Это было первое письмо после горьких раздумий. Сказать нужно было многое, и, казалось, тесные строчки не вмещали всех мыслей и чувств…

Не стучась, в комнату вошел «Левыкин». Он остановился в дверях и, убедившись в том, что Геннадий один, уверенно спросил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите?

От настольной лампы под зеленым абажуром на их руки падал яркий белый свет и зеленый на лица. Руки техника были неспокойны, он перекладывал из ладони в ладонь карманный фонарь, которым пользовался в прихожей. Лицо его было непроницаемо-спокойным, и только в глазах, настороженных и недобрых, прыгали зеленоватые отсветы лампы.

— Вы мой командир, Геннадий, простите, что называю вас по имени, но… Я люблю вас и не могу оставаться равнодушным к вашей судьбе. Однажды я уже доказал это…

— Например? — удивленный, спросил Астахов.

— Когда в критический момент вам понадобились деньги, помните, это был долг чести, офицерской чести. Я дал вам через Евсюкова две тысячи.