Комбатант

Дымили русскими папиросами — а русские, он уже успел сам убедиться, как заядлый курильщик, продаются в Париже самых скверных сортов да вдобавок втридорога… Черт бы его побрал, куда он притащил? Не дай бог нарвешься на кого-нибудь из тех, кому ты прекрасно знаком отнюдь не в облике костромского купца…

Серж как ни в чем не бывало направлялся прямиком к Дукельскому — он же «Бородач», он же «Анюта»… а впрочем, партийных прозвищ у означенного поболее даже будет, чем блох на барбоске. Они приветствуют друг друга рукопожатием…

— Ну, как дела, Карл Моор вы наш бесценный? — поинтересовался Серж с той самой веселой наглостью, что субъектам его пошиба всегда сходит с рук. — Все сотрясаете основы империи Российской, сатрапов клеймите, троны рушите? Как успехи?

— Помаленьку, Сереженька, — сдержанно ответствовал Дукельский, глядя на нежданного визитера с легкой досадой, но без особой неприязни, скорее так, как смотрит взрослый на докучливого несмышленыша, коего приходится терпеть.

— А что ж так? Слышали, итальянский король приезжает? Взяли бы маузер да прикончили коронованного сатрапа…

— Сережа, милый, — с величайшим терпением ответил Дукельский, — вам должна быть известна программа нашей партии и курс на неприятие индивидуального террора? Вам скорее уж к тем господам, — он дернул подбородком, указывая на столик, за которым восседал «Тринадцать». — Такие предложения по их части. Подучили бы программу, право, коли уж такие беседы затеваете…

— Да леший их разберет, ваши программы, — беззаботно отмахнулся Серж. — Скучища!

Бестужев вынужден был признать, что его спутник чертовски убедителен сейчас — ни тени фальши, нисколечко не переигрывает, недалекий и беззаботный парижский бонвиван, коего никак нельзя заподозрить не то что в тесных связях с Охранным, но даже в подобии мыслительной деятельности. Однако какого же черта он…

— А можно, Дантон вы наш, я вам хорошего друга представлю? — Серж, сияя белозубой улыбкой, поманил Бестужева. — Ваня! Вот, извольте любить и жаловать, мой старинный приятель Иван Савельич Руссиянов, костромской купечище высокого полета: пароходы на Волге имеет, пролетариат ваш любимый эксплуатирует по невежеству своему в марксизме…

Дукельский поклонился довольно сухо. Бестужев, наоборот, раскланялся со всем усердием, сияя беззаботной улыбкой жизнерадостного идиота даже ослепительнее Сержа. Как ни в чем не бывало вопросил:"

"— Наше вам, как здоровье? Русские тут, я смотрю? А не заказать ли нам водочки? Я, господа, только что приехал, охота встряхнуться на самый что ни на есть парижский манер… Хлобыстнем со всей широтой? Вы не беспокойтесь, я плачу, мы, хоть и костромские, обхождение знаем…

Он очень надеялся, что тоже достаточно убедителен.