Командарм

Так что всё шло, как я намечал, кроме одного, число бронетранспортёров в колонне уменьшилось на один. «Ханомаг» лейтенанта Костина отправился обратно – передавать мои приказы подполковнику Ломакину.

А приказы были просты, их я написал на листке тетради. Срочно автотранспортом перебросить недавно подошедшую маршевую роту, оставшийся в резерве взвод автоматчиков, миномётную батарею и станковые пулемёты, сведенные в пулемётный взвод, в место организации засады на выходящих из города немцев. Место организации засады лощина в полутора километрах от моста через реку Буг, на шоссе Острув-Мазовецка – Варшава. Ответственный за операцию подполковник Ломакин, непосредственное командование на месте осуществляет лейтенант Костин. На словах я рассказал лейтенанту Костину, как мыслю этот пулемётно-миномётный мешок. Написал и распоряжение начальнику противовоздушной обороны эшелонов, которые стояли вблизи города, в ожидании приказа на разгрузку гаубичных полков. В этом распоряжении приказал для выполнения особого задания временно передать в распоряжение лейтенанта Костина взвод счетверённых пулемётов «Максим». Я знал, что они уже сняты с платформ и переустановлены в кузовах ЗИСов. А значит, ковыряться с ними не нужно, и они могут даже быстрее оказаться на позициях, чем рота автоматчиков и миномётная батарея, а эффективность работы этих зенитных систем по пехоте была колоссальна. Главное было их разгрузить и замаскировать в кустах, чтобы вышедшие из города немцы их сразу не заметили. Но пулемётчики ребята опытные, а кустарник, росший метрах в ста пятидесяти от дороги, был довольно густой. И они должны успеть замаскироваться до подхода немецкой колонны. Вот какие я успел сделать дела, пока фельдфебель беседовал с командиром своего батальона.

Наверное, поэтому, когда «ханомаг» тронулся, я почувствовал какое-то успокоение, хотя боевая машина забиралась всё глубже в змеиное гнездо фашистов. А ещё я злорадствовал, когда представлял, как пули зенитных пулемётных установок рвут этих зелёных жаб. А то ишь, как упивался фельдфебель, когда рассказывал, сколько русских неопытных пацанов положил его пулемётчик. Так пусть в свой последний миг он ощутит ту боль, которую чувствовали мои ребята. Весь гренадерский батальон в этом виноват, и пусть все эти самодовольные арийцы сдохнут под градом наших пуль.

Наверное, мой настрой сказался на поведении и языке Гёте, с которым я начал обращаться, как какой-нибудь портовый грузчик в Гамбурге, когда, выбравшись из бронетранспортёра, остановившегося напротив городской ратуши, увидел целый комитет по встрече штандартенфюрера. Я сразу же начал кричать и ругаться, обвиняя гауптмана Германа Йордана в невыполнении приказа.