Хозяин Священной Колыбели

Жуткое, невообразимо жуткое зрелище! И вместе с тем завораживающее.

Процесс шел медленно, однако мне торопиться некуда было. Я точно знала, что папаша Рэндара к нам не явится. Во мне эта мысль изначально жила, а сейчас и вовсе укоренилась. Не знаю, почему, но я вдруг решила, что остался всего шаг до победы. Нашей безоговорочной победы над Зураром.

Не знаю, сколько еще времени прошло, но в какой-то момент ключи-столбы плавно осели в озеро, а мальчишка-менталист перестал походить на освежеванную тушу. Да, был бледноват, с синеватыми губами, но дышал. Жить будет.

– И что же заставило тебя так выложиться ради человека, которого стоило выселить за сто первый километр? [3]

– Справедливость, – ответила я прежде, чем поняла, кто это спросил. – Рэндар заслуживает право на второй шанс.

А потом до меня дошло. Осознание буквально накрыло. Спина мгновенно покрылась мурашками, а лоб испариной. Тело задеревенело. Даже если бы захотела – не смогла бы пошевелиться.

Быть не может…

Но страх тут же отпустил, уйдя на второй план, потому что радость стала куда большей движущей силой.

Вернулся... Живой!

Я не хотела плакать. Слезы сами полились по щекам.

Наконец отмерев, я все-таки обернулась на голос. И уже застыла окончательно под суровым темным взглядом Виктрана, в котором не было и намека на тепло и радость. Ни единого.

[1] Рамиран – название мира.

[2] Сердиться, горячиться; выходить из себя, раздражаться, обычно без достаточных оснований для этого, по пустякам.

[3] Так в СССР в народе называли ограничение для некоторых неблагонадежных категорий граждан (тунеядцы, уголовники, диссиденты и т.п.) селиться ближе 100 километров от Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик и городов-миллионников.

Глава 20

– Здравствуй, Настенька, – мягко произнес Виктран, встретившись со мной взглядом. – Вижу, скучать тебе не приходилось.

Наверное, мой мозг слегка отупел. Потому что я хоть и понимала, что каким-то образом к Виктрану вернулась память о прошлой жизни, потому как про сто первый километр тут никому не было известно, как, впрочем, и про сам километр. Тут иные измерительные обозначения в ходу! Но принять этот факт в данном отрезке времени я никак не могла. Слушала и молчала, глядя на Виктрана как баран на новый ворота.

И это его «Настенька»… Так меня никто никогда не называл. Точнее, если даже кто и пытался, то ограничивался одним разом, а после – не рисковали. Настасья, Анастасия или Настуся – да, но не Настенькой, как героиню сказки «Морозко [1] ».

Меня раздражала эта сказка и не нравилась актриса, играющая роль Настеньки в фильме. По мне главная героиня была очень инфантильным существом, потому и сравнение с ней, пусть и невольное, раздражало.

Только Виктору, только ему разрешалось!

И эта его интонация… Ее тоже не спутаешь.