Колокола судьбы

Он сам согласился смастерить его, зная, что для себя «старается».

Крамарчук растер ладонью запыленное, вспотевшее лицо и посмотрел на Беркута так, словно видел его впервые.

— Слушай, дай мне пару гайдуков. Ну, максимум троих. Я еще раз пройдусь и по виселице, и по лагерю. Я их, гадов… Я приведу их сюда. Хоть одного, но приведу. Они у меня не только кресты, они сами для себя гробы делать будут. И сами себя заколачивать в них. И даже засыпать землей!

Из вежливости Беркут промолчал. Он понимал, что такое мстительная ярость, и старался не развеивать ее до тех пор, пока Крамарчук сам не догорит в ней."

"— Этот офицер в черном мундире… — вновь заговорил он, когда Николай немного успокоился. — Человек, поведавший тебе о казни, видел его?

— Только издали. Высокого роста, широкоплечий…

— Впрочем, и так ясно, что на эту библейскую казнь мог решиться только один человек — гауптштурмфюрер фон Штубер. Только он мог заставить человека сколотить крест и прибить его к виселице, чтобы затем распять на нем.

— Но ведь Штубера я прикончил. Еще тогда, во время боя на дороге. Мы же всю эту колонну…

— Однако трое остались живыми. Среди них и Штубер.

— Его машину разнесло гранатой, лейтенант! — Крамарчук так и не смог привыкнуть к его новому званию и часто называл, как и прежде, — «лейтенантом».

— Меня тоже и расстреливали, и всякими прочими методами убивали. Притом не раз. Так что из этого еще ничего не следует. Но интуиция подсказывает: это Штубер. И нам еще не раз придется столкнуться с ним.

— Так дашь ты мне троих гайдуков? Хотя бы троих…

— Не дам. Штубер только и ждет, когда партизаны сломя голову бросятся еще раз поджигать эту распроклятую виселицу. А кресты для распятий у него всегда найдутся.

— Значит, милосердно простим им, что ли?! — изумленно уставился на него Крамарчук.

Капитан молча выдержал взгляд Николая, и по лицу его скользнула холодная ожесточенная улыбка.

— Как бы тебе это понежнее объяснить, сержант? Война — она, конечно, вся замешана на яростной люти, как на кровавых дрожжах. Но, даже круто замешанная на этой самой люти-ненависти, она не терпит и никогда не прощает слепой мести. Мстить и в ярости гибнуть при этом мы уже научились. Научиться бы теперь еще и вдумчиво, расчетливо воевать. Поэтому забудь на время все, что ты видел. Во всяком случае, попытайся забыть. А завтра спокойно, на холодную мудрую голову…

— Завтра тебе прикажут двигаться к линии фронта. Или вырвут из подольских лесов ночным партизанским самолетом. И тогда тебе уже будет, как любит выражаться наш пан поручик-генералиссимус всех европейских армий Мазовецкий, вшистко едно: кого здесь уже распяли, а кого еще только собираются.

— Приказать могут еще сегодня.