Коллега

Лови, Мастер! И почувствовал, что попал. Он дернулся, правая, вооруженная рука повисла. Попытался поднять ее, но не смог. А вот теперь — мой выход.

Глава 52

Инструктор по прозвищу Мастер

Пальцы разжались и пистолет выпал. Но до земли не долетел, потому что… Потому что в этот самый момент мое изломанное, собранное по кусочкам тело само вспомнило, что нужно делать, и сработало само же, не дожидаясь команды от тупой головы.

Я подломился в коленях, вытянутая левая подхватила ствол у самой земли, пальцы охватили рукоять. И я сразу начал стрелять.

Очень даже вовремя. Мой бывший успел не только выхватить из-за пояса ствол, но и вскинуть его. Как опередил его, сам не пойму. Первая пуля отбросила его назад, вторая уронила. Третью Коля схватил уже на лету.

Закончил пальбу и присел без сил на мерзлую землю, вернее, просто рухнул на жопу. Потом собрался и начал вставать. Получилось со второй попытки. Поднялся-таки и пошел к лежащему, бьющемуся в агонии, что-то беззвучно кричащему, все еще пытающемуся вскинуть ствол.

Нас разделяло каких-то шагов десять-двенадцать, пара прыжков для нормального здорового человека. Только вот я уже не был ни тем, ни другим. Пока добрел, Коля последний раз выгнулся дугой, потом обмяк, последний раз дернулся и затих. А перед тем, как замереть, что-то беззвучно, одними губами, произнес. Но я все равно понял.

Глава 53

Убийца

Всегда довольно-таки спокойно переносил боль, даже слегка этим гордился. Любую, но не такую, как сейчас. А она, сволочь такая, все усиливалась. Меня корежило, мотало по мерзлой земле. Давясь кровью, попытался закричать, но не смог. Потом вдруг полегчало, и я понял, что жизнь закончилась, по крайней мере, эта.

Говорят, хотя, кто знает, что перед смертью перед глазами пробегает вся жизнь, вспоминается что-то родное. Брутальные, с руками по локоть в крови, дяди пускают слезу и шепчут: «Мама». Может, и мне попробовать?

Свою родную мать я видел, наверное, всего один раз, при появлении на свет. А потом что-то произошло: то ли она умерла, то ли просто оставила меня там, где родила и ушла дальше налегке. Ту толстую длинноносую гусыню, что усыновила меня в шесть лет, называть мамой не поворачивается язык. Сначала она играла со мной как с куклой, потом ей это дело надоело, и дамочка принялась на меня шипеть, а потом и бить. В восемь лет, получив от нее тапочком по морде, засветил в ответ ей в глаз. Весь вечер и всю ночь она, помнится, охала и рыдала, а утром, проохавшись, отвела меня туда, откуда взяла.

Боль отступила и тут я увидел… Утро, какой-то явно нездешний лес, высоченные деревья, освещенная солнцем ярко-зеленая мясистая листва и мы с напарником и коллегой, тогда еще вместе и заодно.

Молодые, целые и невредимые, здоровенные как булыжники, веселые и задорные.