Колдун на завтрак

Сиди мы дома да охраняй собственные границы, уж куда как в сотни раз больше толку было бы, так нет…

Польша бунтует, а давай казаков туда отправим, нехай усмирят! Турки в Крым и на Бессарабию пошли, чего тут думать, гони туда донцов, пусть янычар нагайками разгоняют! Хан хивинский на Волге людей русских в рабство берёт — ату его астраханскими казаками! На Кавказской линии чечены наглеть стали, а чего там терцы их не ловят, попривыкли к мирной жизни?! А вот усилить терцев кубанскими вспомогательными полками, и хана гробовая всем аулам!

После чего — хвала России-матушке от всех спасённых народов, а нам, казакам, год за годом, поколение за поколением — мир-война-мир-война-мир-война… Да не забывай гордиться, что ты казак, тебе первому честь дадена за веру, царя и Отечество голову сложить! Благо об этом всегда есть кому позаботиться…

— Стоять, руки вверх! — громко донеслось из-за арки, и длинный ствол древней стрелецкой пищали времён Иоанна Грозного высунулся в нашу сторону. Ох ты господи, я и думать забыл, что у нас по пути непременный контрольно-пропускной пункт, а там бес-охранник типовой внешности с уставным мышлением, и покуда не пальнёт — нипочём не пропустит. — Стой, кому говорю! Кто идёт? Куда? С какой целью?

— Опять новенький, — виновато обернулись Моня и Шлёма. — Ща, погодь тут, хорунжий, мы договоримся.

— Я иду, Илья Иловайский, к Хозяйке, по делу, — отодвинув их за спину, нарочито громко проорал я. — Ещё вопросы, служивый?

— Точно Иловайский?! — зачем-то переспросил бес.

Я честно кивнул. Упыри тоже замахали руками в знак согласия.

Бесюган, чеканя строевой шаг и вытягивая тонкие ножки с копытцами, торжественно вышел нам навстречу, снял пищаль с плеча и благоговейно положил её у моих ног:

— На! Ломай чё надо, бей меня меж рогов и иди своей дорогой.

— Э-э… ты серьёзно? — не поверил я.

— Серьёзнее некуда, — уверенно подтвердил он. — Старшие товарищи по смене так и предупреждали: ежели Иловайского встретишь, лучше сам сдайся, меньше плюшек огребёшь. Так чё, штаны перед поркой снимать или так, покуда подзатыльником ограничишься?

— Минуточку, — смутился я, потому как ничего подобного мне тут ещё ни разу не изображали. — Я-то, понятное дело, Иловайский, но разве не твоя прямая воинская обязанность в меня стрелять? Нельзя класть на службу такой прибор с пробором. А ну бери свою артиллерию!

— Я чё, на голову скорбный? — упёрся бес, демонстративно ложась на землю и складывая лапки на груди. — Хошь прибить, так бей, чего ради мне тут героическую гибель изображать? Я с посмертных орденов за отвагу не торчу.

— Бери ружьё!

— Сам бери, только стреляй сразу в сердце, чтоб мне не мучиться. А вы, упыри, маме моей скажите, что мальчик её единственный сгинул смертью храбрых в бою со злодеем Иловайским.