Коктейльные вечеринки

Наверное, все это ясно читалось у нее в глазах, потому что Вера засмеялась и сказала:

– Нина, между прочим, закройщица высокого класса, у Сен-Лорана когда-то стажировалась. Зашел разговор о моде шестидесятых, внучка и заинтересовалась. Так что можешь бедной девочке не сочувствовать, совсем наоборот, – добавила она со своей колдовской догадливостью. – Та сейчас по Италии путешествует, Нина хочет к ее возвращению платье сшить сюрпризом, но нужна примерка. Заодно отвлечешься, – добавила она тем своим тоном, который Маша как раз и приписывала Ольге Алексеевне Морозовой.

И вот Маша стояла посередине комнаты на табуретке, а эта самая Нина, крошечная, как карлица, закалывала подол платья, которое в самом деле оказалось совершенно сумасшедшим. В нем не было ни единой линии, которая не притягивала бы внимание, и непонятно было, почему так. Оно было очень простое, без воротника и рукавов, в крупную и странную цветную клетку. Нина сказала, что это мотивы живописи Питера Мондриана, что шестьдесят лет назад такие платья из новой сен-лорановской коллекции убили весь Париж наповал, а Маша подумала, что сама бы от такого наповал убилась.

Взять ноты для дочери, которой Вера давала уроки музыки, зашла еще одна соседка, ту звали Наташа. По сравнению с Верой обе они выглядели старушками, хотя, судя по разговору, в котором мелькали общие соколянские воспоминания, понятно было, что они ровесницы. Недавно Маша искала в Сети зачем-то понадобившийся Жене альбом древнерусской живописи, с тех пор изображения всяческих икон и фресок так и сыпались на нее из всех девайсов, поэтому она сразу подумала, что Наташа похожа на портрет кисти Феофана Грека. Работала она в школе и все время, пока шла примерка, рассказывала, как воспитывает в своих учениках гражданственность.

– Наташка, прекрати об этом говорить, я тебя по-человечески прошу, – сказала наконец Вера.

– Это многим неинтересно, я знаю, – усмехнулась та.

– Дело не в интересе.

В Верином голосе мелькнуло раздражение. Это было так непривычно, что Маша даже обернулась, чтобы увидеть ее лицо, и укололась о Нинину булавку.

– Мы должны это делать для детей, – твердо сказала Наташа. – Порядочные люди делали это для нас, и мы должны передавать эстафету. Несмотря ни на что.

– Да невыносимо же это! – воскликнула Вера. В голосе ее слышалась уже не раздражение, а что-то гораздо более сильное. – Невыносимо снова об этом говорить, еще и с гордостью, жизнь этому посвящать невыносимо! Очередные жизни через очередные пятьдесят лет – все тому же. А мы просо сеяли – а мы просо вытопчем… Это не эстафета, а дурная бесконечность!

– И что ты предлагаешь? – Наташин голос переменился тоже, теперь он звучал жестко и холодно.