Коктейльные вечеринки

«Мне с ним не жить», – подумала она при этом.

И почувствовала то же самое облегчение, которое впервые почувствовала, когда увидела свою фамилию в списке поступивших и поняла, что теперь у нее будет своя жизнь, какая неизвестно, но своя, и только от нее зависит, окажется ли эта жизнь счастливой. Много раз после этого она понимала, что все не так просто, но каждый раз, когда встречалась с мамой, сложности и нюансы уходили на второй план и снова проступало главное: она может жить так, как подсказывает ей все, что есть она, и это не изменится никогда.

– Он человек-то хороший, – сказала мама. – Ко мне уважительно относится. Ни в чем не отказывает. Порадовать хочет. Путевку вот взял, – зачем-то напомнила она.

– Да что ты оправдываешься!

– Я думала, тебе неприятно будет… Насчет его работы.

Правильно думала, конечно. С чего бы Маше приятны были вохры? Папа фамилию свою и даже имя через архивы когда-то восстанавливал, потому что его отец умер, едва выйдя из лагеря, даже рождения сына не дождался, а мать посадили повторно, и его отдали в детдом. Но такая биография в Норильске была не из редких, и не бросаться же теперь внукам друг на друга из-за того, что деды натворили.

Но говорить все это маме было ни к чему. Да Маша и сама не очень-то об этом размышляла. Просто в нее это было встроено. Фича такая, не баг.

Мама расспрашивала про ее жизнь, она отвечала, понимая при этом и чувствуя, что та слушает вполуха, потому что вся поглощена собственной жизнью, в которой появилась радость. Когда-то Маша была поражена, впервые поняв, что у каждого человека своя жизнь, и даже самое мелкое, что в его жизни происходит, для каждого и есть самое важное. Но то открытие было сделано в десять лет, потому и потрясло, а за следующие пятнадцать лет своей жизни она успела к этому привыкнуть.

«Так всегда и будет. Бывают же люди, которые родились для одиночества. Наверное, это я».

А вот эта мысль пришла ей в голову только сейчас, и она была такой разительно ясной, что Маша замолчала посреди разговора.

– Как на отца покойного стала ты похожа, – сказала мама. – Похудела – поэтому. В детстве-то я тебя откормить старалась, ты и была как кубышечка, славная такая. А теперь копия Гена.

Папа не любил, когда его называли Геной, переиначивая немецкое имя.

«Он и всей своей жизни не любил. Для другой родился. Но другая не получилась».

Как странно, что она поняла это именно сейчас, в домодедовском кафе, когда папина жизнь, и прежде ей не известная, уже совсем далека от нее и в пространстве, и во времени. Как будто то новое, что появилось в ней, что она почувствовала в себе, проснувшись сегодня утром, стало охватывать и время, и пространство в любую сторону и на любое расстояние.

– Если что случится, ты, Марусенька, знай: я тебе всегда помогу, – сказала мама.