Когда шатается трон

Все ответим… Не со мной ты, Иосиф, теперь споришь — с собой, с совестью своей, что покоя тебе не даёт. Сомнения тебя гложут, кровь жертв в душе вопиёт.

— Кровь?.. А на ком крови нет? Пётр, коего народ Великим прозвал, сколько народу извёл? Или Иван Грозный? А Екатерина, что огнём и мечом территории приращивала? И даже Николай Романов, который милосердным слыл, сколько миллионов безвинных душ загубил, в чужую войну ввязавшись и страну свою на растерзание бросив? Кабы не он, мы бы и теперь по ссылкам и каторгам мыкались, о революции мечтая. Только он власть отдал, а мы подняли!

— И пошёл брат на брата…"

"— Нет, Ваше Святейшество, пошёл богатый на бедного, а бедный на богатого! Одни, чтобы неправедно нажитое сохранить, другие, чтобы по справедливости поделить. Разве это не богоугодное дело — голодным хлеб дать, а рабам свободу? Кабы нам не мешали, мы бы теперь уже рай на земле сотворили. Вы его только обещаете там, на небесах, а мы здесь и сейчас строим!

— Не слишком ли дорогой ценой?

— А Средние века? Костры инквизиции, Крестовые походы, Варфоломеевская ночь? Вы за свою веру людей жизни лишали, оком не моргнув, мы — за свою. Чем же мы хуже вас? Мы людей на площадях живьём не жгли.

— Бог рассудит. Одно скажу: веру ты нашу и народ свой защитил, за что низкий тебе поклон. За то многие грехи проститься могут.

— Прощаете меня?

— Я ни прощать, ни осуждать не могу. Жизнь твоя — Божий промысел, как и всё на этом свете. Коли пришлось народу нашему всё, что было, претерпеть, значит, то было Создателю угодно. Не нам о том судить.

— А есть ли Бог, когда он такое на земле допускает?

— Это каждый для себя сам решает. Терзания твои, Иосиф, от того, что не веруешь ты, богохульствуешь. А как беда придёт — сразу к Богу обращаешься. Не можешь ты ни к какому краю прибиться.

— Вы говорите о молебнах за победу, про то, что иконы в самолётах над Москвой летали?

— Да. И про пайки, которые ты священнослужителям в голодное военное время дал и тем жизни им сохранил. Вера, она в страданиях рождается, поэтому-то, когда худо, все к Богу обращаются. Не в райкомы ваши идут, а к Богу. И, умирая, «Прости, Господи!» шепчут, а не лозунги. И ты к Богу идешь… уже пришёл. С Бога начал, к нему же и возвращаешься. Наверное, это и есть покаяние.

— В чём?

— Тебе виднее. Каждый о своих грехах лучше других знает.

— А вот если я вас теперь, Ваше Святейшество, на Лубянку сошлю за контрреволюционную агитацию и пропаганду?

— Воля твоя, Иосиф. Одним святым мучеником станет больше. Но только не тронешь ты меня, нет. С кем ты еще, Иосиф, вот так поговорить сможешь? Ни с кем. Один ты в сомнениях и терзаниях своих, и уста твои на замке.

— Грехи мои желаете отпустить?

— Нет, я не буду. К твоим грехам особый подход нужен. Нельзя тебя одним аршином с рядовыми прихожанами мерить.