Когда отцветают розы

Какое-то время тишину нарушали только похрапывание Бэби, треск дров в камине и все более редкий стук дождевых капель в оконное стекло. Гроза уходила, волоча за собой шлейф мороси.

— Нечто странное… — произнесла после долгой паузы Мэри-Джо. — Что он имел в виду?

— Не знаю. Это последнее письмо, которое я от него получила.

— Он уехал отсюда в августе, значит, восемь месяцев назад. Ты что же, не имела от него известий с тех самых пор?

— Была всего одна открытка из Нью-Йорка. Тебе легко представить, как реагирует тамошняя полиция на заявления о пропаже родственников.

— Особенно если речь идет о таких людях, как Брэд, — интонация Мэри-Джо не была критичной, она просто констатировала факт. — Не думаю, чтобы он любил писать письма.

— И ошибаешься. Он писал мне по меньшей мере два раза в месяц. Его послания не отличались многословием, но он всегда сообщал, где он и как его найти в случае необходимости. Впрочем, на полицию все это не произвело никакого впечатления, — сказала Диана с горечью. Она предпочла исходить из самой страшной версии, которая, Боже, сохрани нас всех, считается типичной. Сел на иглу или спился, опустился на дно: бездомный, беспомощный, безнадежный.

— Пока Брэд жил здесь, он не пил и наркотиками не баловался. Наши мужланы подкалывали его, что он хочет помереть здоровым.

— Он действительно вел здоровый образ жизни, но мне заявили полицейские чинуши, что люди непредсказуемы, особенно если им всего девятнадцать. Возраст неуравновешенности, так это у них называется. И, конечно, его прошлые поступки едва ли опровергали их гипотезу.

Она замолчала в нерешительности. Ей хотелось спросить, много ли знает Мэри-Джо о прошлом Брэда, но внутреннее чутье подсказывало, что та ничего ей не скажет. В Мэри-Джо была характерна неуместная в эти дни, старомодная, почти викторианская деликатность.

Начнем, стало быть, сначала, исходя из предположения, что Брэд ни о чем ей не говорил.

— Брэд был… Брэд на шесть лет младше меня. Я навсегда запомнила день, когда он родился. Отец вернулся домой из больницы, куда поместили маму, вытащил меня из кроватки, откупорил бутылку шампанского. И, представляешь, заставил меня выпить. От пузырьков я чихнула. Он рассмеялся и обнял меня. Я никогда его прежде таким не видела. Мне это так понравилось. Я даже не заметила, что он сказал: «За моего сына!», а не «За твоего маленького братика!»

Если бы только у него был еще сын! Но нет. Брэд оказался единственным, и отец воспитывал его сурово, слишком требовательно. Я любила Брэда, но его жизнь едва ли была от этого легче.