Когда он был порочным

Она нашла приют в беседке, которую Джон соорудил для нее много лет назад и еще сказал, что раз уж невозможно отучить ее от длительных пеших прогулок, то пусть по крайней мере у нее будет место, где отдохнуть.

Она просидела в беседке несколько часов, дрожа от холода и не ощущая его. Ее мучил единственный вопрос…

От чего она, собственно, убегала?

Несколько мгновений, последовавших за ее бегством, совершенно выпали из памяти Майкла. Может, это была минута, а может, и десять минут. Опомнился он, только когда понял, что едва не пробил стену кулаком.

Однако боли он почти не чувствовал.

– Милорд?

Это был Риверс, сунувший голову в дверь, чтобы посмотреть, что тут за шум.

– Убирайся! - прорычал Майкл. Он никого не хотел видеть, ничего не хотел слышать.

– Может, принести льда для…

– Убирайся! - взревел Майкл и обернулся к камердинеру. Вид у него был чудовищный. Ему хотелось ударить кого-нибудь. Ему хотелось вцепиться во что-нибудь.

Риверс бежал.

Ногти Майкла впились в ладони. Тут только он заметил, что правый кулак его распухает на глазах. Двигаться надо - вот что, это единственный способ усмирить демонов внутри себя. Иначе он сейчас разгромит эту гостиную голыми руками.

Шесть лет.

Он стал как вкопанный. В голове билась только одна мысль.

Шесть, черт возьми, лет!

Он держал это в себе шесть лет, тщательнейшим образом следя за тем, чтобы чувства его никогда не отражались на лице, не говоря ни полслова ни одной душе.

Шесть лет он лелеял свою любовь, и все кончилось вот так.

Он подал ей свое сердце на блюде. И фактически вложил ей в руку нож и разве что не умолял ее разрезать это бедное сердце.

«Ах, нет же, Франческа, ты как-то плохо режешь! Держи нож крепче, тогда и резать будет удобнее. И уж заодно нашинкуй эти кусочки помельче!»

И кто это сказал, что говорить правду хорошо? Какой осел? Майкл отдал бы сейчас что угодно, свою руку, ногу, лишь бы этого разговора вовсе никогда не было.

Но слова очень коварная вещь.

Майкл засмеялся жалким смешком.

«А теперь разбросай куски сердца по полу и топчи их ножкой! Нет, сильнее, сильнее! Еще сильнее, Фрэнни! Вот увидишь, у тебя получится!»

Шесть лет.

Шесть, черт возьми, лет, и все утрачено в один момент. И все потому, что он возомнил, что в самом деле имеет право на счастье.

Следовало бы ему быть умнее.

«И наконец грандиозный финал - поджигай все к черту, Франческа! Вот молодец!»

И покончено с его сердцем.

Он посмотрел на свои ладони. От ногтей остались маленькие полукруглые отметины. В одном месте он даже процарапал кожу до крови.

Ну что ему теперь делать? Что ему, черт возьми, делать?

Он не знал, как ему теперь жить, - теперь, когда она знала правду. В течение шести лет все его дела и помыслы были направлены на то, чтобы она ни в коем случае не узнала правду.