Кодекс Ассасина Том 2: Министерство магии

Он задыхался, его глаза метались по сторонам, словно ища спасения. Он видел свое уродливое отражение в миллионах экранов, видел лица ошеломленных граждан, которые смотрели на него сейчас не с почтением, а с ужасом, ненавистью и отвращением. Его империя лжи, которую он строил всю жизнь, рушилась на его глазах в прямом эфире.

Сквозь дым у входа уже были видны фигуры в штурмовой экипировке. Они поднимали оружие.

И в этот самый момент, под дулом клинка, глядя в безжалостный глаз камеры, Он, министр внутренних дел, открыл рот. Его губы, запекшиеся от страха, дрожали. Из его горла вырвался хриплый, полный абсолютного ужаса и краха, звук. Он был на грани. Готов был говорить. Еще мгновение…

Глава 20

Воздух в оранжерее был густым, как бульон, и ядовитым от смеси дыма, запаха гари и пороха, сладковато-приторного аромата растерзанных орхидей и едкого, животного страха, исходящего от человека, прижатого мной к треснувшему стеклянному куполу. Осколки хрусталя и фарфора хрустели под ногами. Снаружи яростно долбили по титановым щитам — не просто долбили, а вгрызались с помощью плазменных резаков, от которых металл визжал и плавился, разбрызгивая снопы ослепительных искр. Луч мощного прожектора, пробившийся через очередную прожженную дыру, высветил бледное, перекошенное ужасом и абсолютной безысходностью министра. Он видел свое отражение в безжалостном объективе камеры — жалкое, заплаканное, старческое лицо предателя, которое в прямом эфире наблюдала вся Империя. От былого величия не осталось и малейшего следа.

Мой клинок все так же холодно и неумолимо прижимался к его виску, оставляя на коже тонкую красную полоску. Я чувствовал, как он дрожит мелкой, предательской дрожью, похожей на лихорадку. Время истекало с каждой каплей его пота, падавшей на мою руку. Секунды были на вес адамантия.

«Ну что, Ваше Превосходительство?» — мой голос прозвучал тихо, почти интимно, ледяным шепотом, который, однако, был идеально слышен в микрофоны.

«Давай, твое время вышло. Решай. Прямо сейчас. Или я перережу твою жалкую, лживую глотку на глазах у миллионов, и твое имя навсегда останется в истории как имя трусливого шакала, сдохшего, не проронив ни слова в свое оправдание. Или… ты открываешь свой гнилой рот и вываливаешь всю правду. Всю. До последней пылинки, до последней капли крови на твоих руках. И тогда тебя будет судить не мой клинок, а она. Сама Империя. Суд присяжных из простых людей, адвокаты, прокуроры, публичный процесс, трансляции, и всё в этом роде… А так как высшей меры наказания у нас, к сожалению, отменили еще, ты останешься жив. Будешь десятилетиями гнить в самой комфортабельной, самой охраняемой тюрьме, но жить. Дышать. Вспоминать. Чего я, признаться, от всей души не желаю. Так что выбирай.