Княгиня Евдокия 5 (СИ)

Дуня знала, что более тридцати лет назад князь присягнул Казимиру, передавая под его руку свои земли. Он попросил у Великого князя помощи для зятя против московского князя. Тогда ещё правил Василий Васильевич и он нацелился прибрать к рукам Можайское княжество. Но как выяснилось, великий литвин любит больше обещать, чем делать. И, судя по встрече, Воротынский хотел замириться с Москвой и вернуть земли московскому государю.

Евдокия вежливо наклонила голову, подтверждая, что она боярышня Евдокия.

— Я все московские и новгородские новостные листки храню. Это ж ты их пишешь?

Теперь Дуня открыто улыбнулась, поняв, в чём дело: её неожиданно настигла известность за пределами царства. Ей стоило больших трудов не посмотреть на Юрия Васильевича, чтобы убедиться, что он услышал, как далеко простирается её слава.

— Остра на язык! Но всё верно пишешь, — неожиданно погрозив куда-то кулаком, сердито произнёс князь Новосильский. — Да что же это я вас на пороге держу! — посмотрев на царевича и брата царя, всполошился Фёдор Львович. — Заходите в дом, гости дорогие!"

"Домашние князя Воротынского, исполнив все необходимые церемонии по встрече, расступились, и Иван Иваныч первым шагнул в дом. Дуня мельком пробежалась взглядом по седым головам сыновей князя, по разновозрастным внукам и в её голове всплыло послезнание, что дети этих внуков будут служить разным государям. Одни будут насмерть стоять за Русь, а другие заразятся польским снобизмом и станут нещадно жечь её, считая жителей скотом.

Евдокия помрачнела и оглянулась, ища душевной поддержки у бабушки, но Аграфена задержалась. Она слушала сбивчивые речи женской половины домочадцев и благословляла* их. (монахини не имеют права благословлять, если она не игуменья, но люди все равно просили). Увидев Дуню, Аграфена что-то торопливо произнесла окружившим ее женкам, и поспешила к ней.

— Завтра отмолю свой грех, — пояснила она, но девушка не поняла, на что досадует Аграфена, а та прошла дальше, не объясняя.

Хозяева дали всем отдохнуть с дороги, а вечером устроили пир, который продолжился на следующий день. Евдокию усадили рядом с дочерью старого князя, которую тоже звали Евдокией. Она была замужем за сыном князя Боровского, а у того не все ладно было с московскими князьями. Поэтому обе Евдокии сидели молча, пока кто-то не заговорил о Евпраксии Елизаровне Кошкиной.

Оказалось, что та была родственницей князей Боровских, и княгиня Евдокия потеплела к боярышне Евдокии. Стала расспрашивать о жизни в Москве, но слушала невнимательно, часто перебивала, рассказывая, как славно живется при дворе князя Казимира и что она ждёт не дождётся, когда муж её повезет туда.