Марианна. Книги 1-6

Когда четверка могучих почтовых лошадей увлекла берлину по мостовой Лилльской улицы и исчезло озабоченное лицо машущего рукой Аркадиуса, ее охватило тягостное ощущение, словно она оставила частицу себя дома. Она испытывала подобное, покидая Селтон и гробницу с прахом Эллис. Снова она пускалась в авантюру, таившую неведомые угрозы.

Чтобы наверстать потерянное время и не рисковать опоздать на встречу с судьбой, она решила ехать с максимальной скоростью. Трое суток, до самого Лиона, она позволяла останавливаться только для смены лошадей и торопливой трапезы, заставляя форейторов двойной и тройной платой выигрывать время. Несмотря на плохие дороги, разбитые и размытые, лошади неслись галопом, что не мешало Марианне время от времени оглядываться назад. Но ни один из всадников, иногда появлявшихся на горизонте, не был тем, кого она ждала.

После нескольких часов отдыха в Лионе карета направилась в горы, и скорость сразу упала. Новая дорога у Мон-Сени, которую Наполеон приказал построить семь лет назад — Аркадиус советовал воспользоваться ею, — хотя и была совсем недавно полностью закончена и сильно сокращала путь, оказалась утомительной для Марианны, Агаты и Гракха, вынужденных подолгу идти пешком, в то время как мулы тащили вверх карету. Тем не менее, может быть, благодаря ободряющему приему монахов в монастыре, а особенно благодаря великолепию горного пейзажа, увиденного ею впервые в жизни, Марианна почувствовала облегчение. Возможно, ее тщеславию льстило сознание того, что ее карета была одной из первых, если не первой, на этой дороге, она не ощущала усталости и, забыв, что время не ждет, долго сидела на берегу голубого озера у вершины — со странным желанием остаться здесь навсегда, дышать кристально чистым воздухом, следить за медленно проплывающими на фоне снежного величия вершин черными силуэтами ворон. Время остановило свой бег.

Здесь легко было забыть свет, его тайные интриги, беспринципность, сплетни, неистовство, его немыслимую любовь. Здесь не было ни выцветших флажков, ни сомнительных виршей, ни растоптанных цветов, а только в углублении скалы синела звезда горечавки среди серебряного кружева лишайника. Не было ничего, только почти воинственные очертания монастыря, возрожденного также императором.

Похоже, все в этой части Франции носило его печать, приобретая некое благородство, удивительную одухотворенность, излучая наполнявшее их благолепие и милосердие.