Песнь льда и огня. Книги 1-9

Ночью он впервые достал из укладки драконий рог, найденный Эуроном в дымящихся руинах великой Валирии, — черный, витой, шести футов в длину, окованный темной сталью и красным золотом. Адов рог Вороньего Глаза. Теплый и гладкий под рукой, как ляжки смуглянки, он блестел так, что Виктарион видел в нем свое искривленное отражение. Колдовские письмена на его обручах были, по словам Мокорро, валирийскими иероглифами, но это Виктарион и сам знал.

— Скажи, что здесь написано.

— Много всего. Вот здесь, на золотом ободе, значится имя рога: Укротитель Драконов. Ты слышал, как он трубит?

— Да, однажды. — На вече, на Старом Вике, в этот рог дул человек Эурона — огромный, бритоголовый, с золотыми и опаловыми браслетами на мускулистых ручищах и ястребом на груди. — Мне казалось, будто мои кости воспламенились и сжигают плоть изнутри. Надписи раскалились сперва докрасна, потом добела, так что смотреть было больно, а звук длился, как нескончаемый вопль… как тысяча воплей, слившихся воедино.

— Что сталось с человеком, который в него трубил?

— Он умер. На губах у него вздулись кровавые пузыри, и ястреб на нем, — Виктарион похлопал себя по груди, — тоже сочился кровью. Каждое перо источало кровь. Говорили, что он сжег себе легкие — может, это сказки, не знаю.

— Это не сказки, лорд-капитан. — Мокорро показал на второй золотой обод. — Здесь сказано: «Ни один смертный, протрубивший в меня, жив не будет».

Все дары Эурона отравлены.

— Вороний Глаз клялся, что этот рог подчинит мне драконов, но зачем они мне, если я буду мертв?

— Твой брат не трубил в него сам, и ты не труби. Эта надпись, — Мокорро показал на стальной обод, — гласит: «Кровь за огонь, огонь за кровь». В рог может дуть кто угодно: драконы подчинятся его хозяину. Ты должен добыть этот рог ценой крови.

Маленькая уродка

Ночью в подземелье храма собрались одиннадцать служителей Многоликого Бога — больше, чем она когда-либо видела вместе. Через переднюю дверь вошли только молодой лорд и толстяк, остальные добирались потайными ходами. Каждый, откидывая капюшон черно-белого облачения, показывал лицо, которое выбрал на сегодняшний день. Их высокие стулья, как и храмовые двери, были вырезаны из чардрева и черного дерева: у черных позади белый лик, у белых черный.

Она стояла с кувшином воды в руках, другой послушник — с кувшином вина. Поодиночке или вдвоем они подходили к жрецам, подававшим им какой-нибудь знак, но большей частью стояли на месте. «Я каменная, — повторяла она себе. — Статуя, как Морские Начальники вдоль Канала Героев».

Жрецы говорили на браавосском диалекте, но трое то и дело переходили на валирийский. Девочка понимала большинство слов, но не всегда разбирала: они говорили тихо.

— Я знаю этого человека, — сказал жрец с лицом зачумленного.