Сборник космических циклов. Книги 1-24

Если традиции соблюдались, то здесь должны были находиться портреты предков владельцев этого замка, вернее, того замка, который послужил основой для создания копии. К этому моменту я уже не сомневался, что предметы, здания, да и целые миры копировались Гифроном с конкретных образцов.

Причем для создания копии Гифрону не требовался оригинал. Достаточно было образа предмета. Его характерные особенности брались из памяти тех людей, с которыми Гифрон устанавливал прямой контакт. Скорее всего по этой причине многие детали в воссоздаваемой Гифроном действительности имели расплывчатый, неясный характер, напоминая иногда незаконченные наброски не слишком старательного художника. Но даже при такой расплывчатости меня поражали миллионы мельчайших подробностей, использованных Гифроном при создании любой копии предмета. Очевидно, человеческая память хранит о каждом виденном нами предмете гораздо больше информации, чем та, которая доступна нам самим.

Мое внимание привлек последний портрет в длинном ряду своих предшественников. Прежде всего потому, что он резко отличался от остальных полной завершенностью и потрясающей детализацией. Были заметны даже отдельные волоски на широких бровях человека, изображенного на портрете. Даже фотография не способна передать тех мельчайших деталей, которые здесь хорошо просматривались. Впечатление было такое, словно я вижу чье-то отражение в зеркале.

Если традиция в этой галерее соблюдалась, то этот портрет должен был изображать современного владельца замка. На портрете я видел человека лет сорока, с узким, длинным и чересчур бледным лицом. Низко надвинутая беретка с пером скрывала его высокий лоб, зато глаза смотрели вызывающе, в упор, не отрываясь от моего взгляда даже тогда, когда я попытался отойти немного в сторону.

Я знал, что в живописи существует какой-то особый прием, позволяющий изображать глаза на портрете таким образом, чтобы они всегда смотрели в лицо зрителю, — однако на этом портрете глаза жили своей собственной, независимой от полотна жизнью. Не только глаза произвели на меня странное, неизгладимое впечатление.

В картине отсутствовала перспектива, предметы за спиной человека в камзоле и со шпагой в левой руке казались смазанными, несущественными, но этот непривычный прием, вначале вызывавший раздражение, в конце концов концентрировал все внимание зрителя на самом портрете.

Рассматривая его с разных сторон, я наконец понял, что меня поразило больше всего: при определенном угле зрения на какой-то краткий миг в картине появлялась перспектива, и плоское изображение становилось объемным.