Кровавый Рим. Книги 1-9

В камере было еще темнее, чем в проходе. Лабиен не сразу разглядел человека, сидевшего в дальнем ее углу.

Он сидел, низко склонив голову, и зябко кутался в грязное рваное одеяло. Его исхудалое лицо показалось Лабиену суровым и хранило сосредоточенное выражение, словно он задумался о чем-то очень важном и значительном.

— Не хочешь ли побеседовать со мной, приятель? — спросил Лабиен.

При звуках его голоса Минуций слегка вздрогнул и поднял голову.

Лабиен встретил его изумленный взгляд и незаметно для стоявших у него за спиной центуриона и легионера приложил палец к губам.

— Не хочешь говорить? — сделав паузу, продолжал Лабиен. — Что ж! Я слышал, ты имеешь пристрастие ко всему греческому, и даже латинская речь тебе ненавистна. Так, может быть, потолкуем на языке обожаемых тобой эллинов. Хотя сам я не люблю и презираю грекосов, но немного выучился их языку, чтобы надменные нобили не очень задирали передо мной носы, хвастаясь своей образованностью.

Говоря это, Лабиен выразительно посмотрел в глаза Минуцию.

Тот понял и поднялся на ноги, зазвенев цепью. Руки его были в оковах.

— Ты прав, с некоторых пор латынь стала для меня воплощением глупости и невежества, — произнес он.

— Чудеса! — удивился центурион. — Наконец-то мы сподобились услышать его голос!

— Но каков? — возмутился легионер. — Родной язык ему, нечестивцу, стал не мил! Клянусь Юпитером, сколько же еще среди нас таких, кому своя земля опостылела! А попадет на чужбину, так начнет там пускать слезу и уверять всех, что у нас свиньи жареные по улицам разгуливают.

— Это уж так, — согласился центурион.

Между тем Минуций приблизился вплотную к решетке двери.

Лабиен заговорил по-гречески, уверенный, что центурион и его подчиненный не понимают ни слова:

— Я пришел попрощаться с тобой и сказать, что никто, кроме известного тебе негодяя, не изменил тебе. Все твои соратники, преданные им, как и ты, доблестно сражались и пали смертью храбрых. Мне остается сожалеть, что тебе не довелось разделить их судьбу и умереть, как подобает римлянину.

— Ты не можешь представить, как сам я сожалею об этом, — угрюмо ответил Минуций, и лицо его исказилось.

— Вспомни свои слова, которые ты произнес в тот день, когда мы вместе с тобой во время триумфа стояли в толпе на Священной улице, глядя на проходившего мимо нас Югурту. Ты сказал…

— Да, я помню, — прервал Минуций друга.