Кровавый Рим. Книги 1-9

— Постой-ка… Осторожнее, у меня факел в руке! — отстранялся от нее Гиппий, немного растерянный и в то же время растроганный ее неожиданными ласками.

— Значит, это было перед закатом? — снова с нетерпением спросила девушка.

— Не совсем… Солнце еще высоко стояло над синуэсскими холмами. Все рабы в это время были заняты погребением тех несчастных парней, которых ночью побили римляне…

— И что же, Гиппий, что же?..

— Когда я стал рассказывать о том, что здесь произошло, Мемнон, узнав о тебе, побледнел и схватился за голову. Больше уж я от него не услышал ни слова. Он так убивался, бедняга, что забыл попрощаться…

— О, боги! — прошептала Ювентина.

От этой неожиданной и радостной вести она вдруг почувствовала слабость в ногах и опустилась на кровать.

Лицо и глаза ее сияли счастьем.

— Жив! Жив! — с упоением повторяла она, не сдерживая слез радости, струившихся по ее щекам. — Ах, если бы и он знал, что я жива!.. Но ничего! Я знаю, как его найти. Только бы боги его сохранили!.. О! Как я счастлива!..

В радостном возбуждении Ювентина заторопилась с отъездом из имения.

Она едва не забыла о том, что весь день ничего не ела, но голод в конце концов дал о себе знать.

Гиппий предложил ей вареную баранину и кусок пирога.

Быстро покончив с едой и запив ее несколькими глотками вина, Ювентина вспомнила об африканце, оставшемся в зарослях у реки, и попросила виллика дать ей в дорогу немного печеного хлеба, кувшин с чистой родниковой водой, а также что-нибудь из мужской одежды.

Ей пришлось рассказать Гиппию о несчастном беглеце, которому она обещала помочь.

Виллик отнесся к этому с полным пониманием. Он нашел среди хранившегося у него старого тряпья довольно крепкую тунику и залатанный во многих местах плащ.

Когда Ювентина завела разговор о деньгах, Гиппий дал ей шесть денариев.

Для бедного старика это были деньги немалые. Ювентина его горячо благодарила.

Еще тридцать сестерциев собрали для нее рабы имения.

Вообще они проявили к ней великодушное участие. Раньше многие из них в разговорах с нею крайне отрицательно относились к восстанию, хотя в глубине души сочувствовали доведенным до отчаяния рабам латифундий, понимая разницу между невыносимыми условиями жизни последних и более чем терпимым собственном существовании в имении своей «добрейшей госпожи». Ювентину они полюбили за мягкий и приветливый нрав, жалея ее, как попавшую в беду сестру по несчастью. Им не надо было объяснять, сколь велико многообразие обстоятельств, играющих судьбами подневольных людей и способных любого из них сделать жертвой ответственности за чужие преступления. Они были уверены, что только из-за сумасброда Минуция девушка была объявлена во всеиталийский розыск претором Рима.