Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Одна рука ее неестественно подвернута под спину, другая как будто вцепилась в край серой бетонной плиты, длинные светлые волосы рассыпались по осколкам кирпича, прилипли к застывшему, словно мраморному лицу. Пальто расстегнуто, ноги судорожно поджаты, как для прыжка, на ногах длинные модные сапожки.

Начинаем осторожно спускаться в котлован. Тут ничего не стоит сорваться, под ногами крутой и скользкий земляной откос. Длинная лестница из котлована кончается значительно ниже места, где мы стоим. Ноги поминутно скользят.

В этот момент я слышу, как на улице, возле ворот, останавливается машина. Мы еще не успеваем спуститься по лестнице, как в котловане, с другой его стороны, появляются знакомый мне следователь прокуратуры Исаев и трое ребят из местного отделения милиции. Их, наверное, проинформировал Кузьмич. Они здороваются с нами коротким, молчаливым кивком.

И вот мы все стоим немым полукругом, на некотором расстоянии от лежащей женщины."

"Я забыл сказать, что вместе со мной приехали медэксперт и фотограф. Последний уже отснял все, что требуется в таких случаях.

Мы стоим полукругом и молча, сосредоточенно, пока что издали, изучаем «место происшествия», как это говорится на нашем языке. Впрочем, нам только кажется, что мы сейчас что-то изучаем. На самом деле мы просто хотим успокоиться, взять себя в руки перед тем как приступить к работе. И это далеко не просто, можете мне поверить.

Женщина совсем молодая, года двадцать два, не больше. Лицо открытое и славное, вздернутый носик, крупный рот с пухлыми губами, большие серые глаза. Впрочем, я невольно реконструирую это лицо, сейчас оно совсем не такое, сейчас на нем застыли ужас и невыносимая боль. Я не могу оторвать глаз от легкой, пушистой, словно еще живой пряди светлых волос на мертвом лбу.

Мы долго молчим. Рядом со мной стоит Сизых, горестно вздыхает и трет под пальто грудь.

Нет, невозможно привыкнуть к такой смерти. Нам как-то рассказывал Кузьмич. С первого дня войны он был на фронте и до последнего дня. Повидал немало смертей, валялся в госпиталях, сам нес смерть врагу. Но первый труп в обычной московской квартире, причем не в постели, окруженной родственниками, а опрокинутый на залитый кровью пол между столом и отброшенным стулом, произвел на боевого фронтовика такое впечатление, что он не выдержал, незаметно вышел из квартиры и некоторое время приходил в себя на площадке лестницы, куря одну сигарету за другой. Привыкнуть к такому невозможно и недопустимо, как нельзя привыкнуть к несправедливости, к лжи и жестокости. И простить это тоже невозможно.

Справедливость — это нравственный закон нашей профессии. Даже в преступнике я стремлюсь обязательно вызвать это чувство и добиться, чтобы он согласился, что по справедливости заслужил наказание.