Книга Песка

И ответил без большой уверенности:

– Может быть, происшествие было до того невероятно, что я постарался все забыть.

Он решился робко спросить:

– А на память вы не жалуетесь?

Я осознал, что для юноши, не достигшего и двадцати лет, человек за семьдесят выглядит мертвецом. И ответил:

– Она не слишком отличается от забвения, но пока еще удерживает то, чем ее отягощают. Я взялся изучать англосаксонский и считаюсь не последним учеником.

Для сновидения наша беседа длилась уже слишком долго. Вдруг меня осенило.

– Могу хоть сейчас доказать, – обратился я к нему, – что я – не твой сон. Вот послушай эту строку – ты ее никогда не читал, а я помню.

Я медленно прочитал знаменитый стих:

И почувствовал, как он поразился и замер. Потом он вполголоса повторил ее, лаская губами каждое чудесное слово.

– Да, – пробормотал он. – Мне ничего подобного не написать.

Гюго на минуту сблизил нас.

Перед этим он, помню, с жаром декламировал небольшую вещь Уитмена, где поэт вспоминает ту разделенную с другом ночь у моря, когда он был по-настоящему счастлив.

– Если Уитмен пишет о ней, – заметил я, – значит он по ней томился, но так и не узнал ее наяву. Стихи задевают нас, когда в них угадываешь желание, а не отчет о случившемся.

Он смотрел на меня, потеряв дар речи.

– Нет, вы его не знаете, – в конце концов воскликнул он, – Уитмен не способен солгать.

Не напрасно нас разделяло полстолетия. Слушая наш разговор людей разного читательского опыта и вкусов, я почувствовал, что нам друг друга не понять. Слишком мы были разными, слишком похожими. Мы не обманывались друг в друге, а это всегда затрудняет диалог. Каждый из нас карикатурно передразнивал другого. Уродливая ситуация чересчур затянулась. Ни советы, ни спор ни к чему бы не привели: он был обречен стать мной.

Тут мне вспомнилась одна из колриджевских фантазий. Кому-то у него приснилось, что он побывал в раю и в доказательство этого получил цветок. Проснувшись, он сжимает цветок в руке.

Мне пришла в голову похожая выдумка.

– Послушай, – сказал я, – у тебя есть какие-нибудь деньги?

– Есть, – откликнулся он. – Франков двадцать. Сегодня вечером я позвал в «Крокодил» Симона Жиклинского.

– Передай Симону, что он будет изучать медицину в Каруже и сделает много хорошего… А теперь дай мне одну монетку.

Он достал три серебряные монеты, несколько медных. И не понимая зачем, протянул мне серебряную.

А я дал ему один из тех неосмотрительных американских банкнотов, которые различаются по достоинству, но всегда одинаковы по размеру. Он в него жадно вгляделся.

– Не может быть! – воскликнул он. – Здесь стоит дата – тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год.

(Несколько месяцев спустя мне скажут, что дата на банкнотах не ставится.