Открытая книга

Дверь хлопает, я открываю глаза. Высокий человек с мокрым лицом, в мокром плаще входит в комнату. Это Виктор Мерзляков — наяву, не во сне.

— Татьяна Петровна, я пришел вас сменить. Я у хозяйки зонтик взял. Вот он. Идите к себе, отдохните.

— Зачем вы вскочили, Витя? Мне нельзя уйти. А ну как уйду — и дадут?

— Москва, Москва… Кто на проводе? Москва? Центр шесть шестьдесят один пятьдесят четыре. Алло! Товарищ Власенкова, возьмите трубку.

— Дежурный по Наркомздраву слушает.

— Дайте Малышева… Михаил Алексеевич, это вы? Говорит Власенкова.

— Слушаю вас, Татьяна Петровна.

— Докладываю: работа полностью закончена. Предположения не подтвердились. Прошу разрешения вылететь в Москву.

— Нет, Татьяна Петровна. Вылетайте в Ташкент.

— В Ташкент?

— Да. На месте получите спецзадание.

Пауза.

— Одна или с группой?

— Кто с вами?

— Мерзляков и два лаборанта.

— Мерзлякова оставьте для дальнейшего наблюдения.

— Михаил Алексеевич, а вы не думаете, что в Москве я…

— Поменьше вопросов, Татьяна Петровна. Институт эвакуирован в тыл.

Снова пауза.

— Андрея Дмитриевича видел на днях. Вернулся с фронта и опять уехал. Справлялся о вас. Сообщил ему, что вы живы-здоровы.

— Я-то что! Вы как?

— В порядке. Тороплюсь. Желаю счастья, Татьяна Петровна.

— Желаю счастья.

…Мы выходим на улицу, и Виктор раскрывает надо мной огромный, рыжий, старомодный зонт.

Дождь усиливается. Словно в бешеной битве, кружатся, сталкиваются, сливаются капли. Барабанят по крышам. Бегут по ночной пустынной улице спящего пограничного городка."

"— Стало быть, я здесь остаюсь? Ну что же! И здесь найдется работа. Татьяна Петровна, как вы думаете, а что, если на пробу залить фагом колодцы? Ведь, собственно говоря… Да вы никак плачете, Татьяна Петровна?

— Что вы, Витя! Это дождь. Когда же, наконец, кончится этот надоедливый дождь? Зайдем к начальнику погранотряда, Витя. Нужно справиться, когда идет самолет на Ташкент.

Почему с такой остротой запомнилась мне эта ночь в Термезе? Потому ли, что еще непривычными были горькие впечатления войны? Или потому, что я томилась сознанием оторванности, заброшенности в этом чистеньком, утонувшем в садах городке? Не знаю. Вскоре я поняла, что это — ложное чувство. Но тогда мне казалось, что все, чем мы занимаемся в нескольких тысячах километров от фронта, не имеет и не может иметь ни малейшего отношения к тяжкому испытанию войны.

…Я получила письмо из Лопахина; Агния Петровна сняла комнату на Малой Михайловской, недалеко от того дома, в котором когда-то жили мы с мамой. Знакомых она не нашла, кроме какого-то Дедюлина, который в те годы, когда Агния Петровна заведовала Домом культуры, работал в этом доме монтером.