120 дней Содома

Дюрсе заставил посрать Огюстину, а Епископ, у которого стоял как штык, дал пососать себе Фанни в то время, как она отгружала ему в рот; он исторгнул, приступ был неудержим; он слегка помучил Фанни, хотя не мог, к сожалению. ее наказать, как бы сильно, как это было видно, тот ни хотел. Не существовало более вздорного человека, чем Епископ. Едва успев исторгнуть семя, он с удовольствием посылал к черту предмет своего наслаждения; все это знали, и не было ничего, чего бы так сильно боялись юные девочки, супруги и молодые люди, как того, что он вдруг лишится семени. Отдохнув после обеда, все перешли в гостиную, и после того, как каждый занял свое место, Дюкло вернулась к теме своего повествования:

«Иногда я уезжала по делам в город. Они были обыкновенно более доходными, и Фурнье старалась выгадать на них. Однажды она послала меня к старику, Мальтийскому кавалеру, который открыл передо мной нечто, напоминавшее шкаф, весь наполненный ящичками, в каждом из которых стоял фарфоровый горшочек с пометом. Старый развратник прожинал с одной из своих сестер, настоятельницей одного из самых знатных парижских монастырей. Эта добрая женщина, по его просьбе, каждое утро посылала ему коробочек с калом самых прелестных своих воспитанниц. У него все это было расставлено по порядку, и, когда я пришла, он приказал мне взять номер, который сам назвал и который был самым старым. Я подаю ему. «Ах, – говорит он, – это принадлежит девушке шестнадцати лет, прекрасной как ясный день. Почеши мне, пока я его съем». Вся процедура сводилась к тому, что я ему потрясла и предъявила задницу, пока он жрал, потом оставила на том же блюдечке свой помет вместо того, что он проглотил. Он следил за тем, как я это сделала, подтер мне зад языком и спустил семя, облизывая мой анус. Затем ящики были задвинуты, мне было заплачено, а наш горой, которого я посетила совсем ранним утром, заснул как ни в чем не бывало.

Другой человек, на мой взгляд еще более замечательный, был старым монахом. Он спрашивал себе восемь-десять пометов девочек или мальчиков – все равно. Затем он их перемешивает, месит, надкусывает в середине, извергает семя, поглощая по меньшей мере половину в то время, как я его сосу. Третий вызвал у меня самое сильное отвращение, которое я испытала за всю мою жизнь. Он приказывает мне раскрыть пошире рот. Я, голая, лежу на полу на матраце, а он – верхом на мне; он извергает свой кал мне в глотку и затем, мерзавец, наклоняется, чтобы съесть его из моего рта, орошая мне сосцы своим семенем».

«Ах, ах! Вот так шутник, – говорит Кюрваль, – а мне как раз чертовски захотелось посрать, нужно попробовать. Кого бы мне взять, ваша светлость?» – «Кого? – переспросил Бланжи. – Честное слово, я вам советую выбрать мою дочь Жюли, вот она стоит.