120 дней Содома

Я ее предъявляю. «Отлично, – говорит он, – а теперь поместите-ка ее напротив, так чтобы я мог ею любоваться, пока я буду есть ее изделие». Мы усаживаемся. Он пробует, приходит в восторг, снова берется за дело и поглощает изысканное блюдо за одну минуту, отвлекаясь только для того, чтобы взглянуть на мои ягодицы и не предпринимая больше никаких действий: даже не вынул члена из штанов…

Спустя месяц явившийся к нам развратник не захотел иметь дела ни с кем, кроме самой Фурнье. И что же за предмет он себе выбрал, великий Боже! Ей было тогда полных шестьдесят восемь лет; вся ее кожа была изъедена воспалением, и восемь гнилых зубов, украшавших ее рот, придавали ей такое зловоние, что было невозможно разговаривать с ней вблизи. Однако именно ее недостатки восхитили любовника, с которым ей предстояло иметь дело. Сгорая желанием увидеть подобную сценку, я бегу к моей щелке: Адонис оказался немолодым врачом, но все же моложе ее. Будучи допущен до нес, он четверть часа целует ее в губы, затем, открыв ей старый, сморщенный зад, похожий на старое коровье вымя, с жадностью лобызает и сосет его. Приносят шприц и три бутылочки ликера; ученик Эскулапа при помощи шприца впрыскивает неопасный напиток в кишечник своей Ириды; она, не пошевелившись, выдерживает; тем временем доктор не перестает целовать и лизать ее во все части тела. «Ах, мой дружок, – говорит, наконец, старуха, – я больше не могу! Я больше не могу! Приготовься, мой друг, я должна разгрузиться.» Последователь салернцев преклоняет колони, вытаскивает из своих штанов бесчувственный лоскут, потемневший и сморщенный, торжественно его трясет; Фурнье водружает свой распухший, грубый зад на его рот. Доктор пьет содержимое, частицы кала, разумеется примешиваются к жидкости, все это проглочено, развратник извергает семя и в упоении бесчувственно валится навзничь на пол. Таким-то образом этот развратник удовлетворил сразу две свои страсти: винолюбие и похоть.

«Подождите, – говорит Дюрсе, – подобные излишества всегда меня возбуждают. Ла Дегранж, мне сдастся, что твой зад ничем не хуже того, который только что описала Дюкло: подойди и приложи мне его к лицу». Старая сводня исполняет приказание. «Пускай! Пускай! – кричит Дюрсе, чей голос казался приглушенным из-под грузных ягодиц подражательницы. – Отпускай, плутовка! Что бы там ни было, жидкое или твердое, я проглочу все». Операция совершается. Епископ поступает таким же образом с Антиноем, Кюрваль – с Фаншон, а Герцог – с Луизон. Наши четыре богатыря, прекрасно закаленные во всех непотребствах, предались этому с усвоенным ими хладнокровием: все четыре помета были проглочены, так что ни одной капли выходящего ни с той, ни с другой стороны не было пролито.