#8-Дань Псам

- Прошу, - прошептал он. - Скажи, куда мы идем?

- На битву, - ответила Араната почти неузнаваемым голосом.

Нимандер ощутил трепет. Араната ли это? Вдруг ее место занял демон - но рука, да, руку он узнает. Неизменная, такая знакомая в незримом касании. Или это пустая перчатка - нет, он чувствует ее, теплую, твердую. Ее рука была тайной - как и все в ней - и он готов полюбить ее.

Подаренный ему поцелуй - кажется, это было вечность назад, но он еще чувствует его, словно вкусил что-то чуждое, что-то далеко превосходящее понимание. Поцелуй сладкий как благословение - но Араната ли целовала его?

- Араната…

- Мы почти на месте. О, будешь ли ты защищать меня, Нимандер? Я могу только тянуться к вам, недалеко, с малой силой. Пока я могла делать только так. Но сейчас… она настаивает. Она приказывает."

"- Кто? - спросил он, вдруг оледенев, вдруг задрожав. - Кто приказывает?

- Она, Араната.

- Но тогда… кто… кто ты такая?

- Ты защитишь меня, Нимандер? Я не заслуживаю этого. Имя моим ошибкам легион. Боль я превратила в проклятие, наложенное на каждого из вас. Но время извинений миновало. Мы стоим во прахе прошлых дел.

- Прошу…

- Не думаю, что смогу протиснуться далеко. Не против ТОГО. Прости. Если ты не встанешь на его пути, я могу пасть. Наверняка паду. Чувствую в крови твоей шепот… кого-то. Кого-то дорогого мне. Кого-то, кто мог бы противостать ТОМУ.

Но он не ждет нас там. Его нет, он не защитит меня. Что случилось? Нимандер, у меня есть только ты.

Маленькая рука, сухая и холодная и почему-то ободряющая своей отдаленностью, вдруг показалась хрупкой, словно тонкий фарфор.

“Она не ведет меня.

Она держится”.

Он пытался понять, что она сказала. “Кровь кого-то дорогого. Она не может протиснуться, она не сильна против Умирающего, против Скола. Она… не Араната.

“Нимандер, у меня есть только ты”.

“Мы стоим во прахе прошлых дел”.

- Нимандер, мы пришли.

***

Слезы ручьями текли по израненному лицу Сирдомина. Ошеломленный собственной беспомощностью, тщетностью попыток противостоять такому противнику, он шатался при каждом ударе, отступал. Если он смеялся - о боги, он таки смеялся - то в чудовищном звуке этом не было веселья.

Строго говоря, в нем не осталось гордости - или так он притворялся перед Искупителем, богом великого смирения, хотя солдат, в котором осталась становая жила, до конца верит в свое боевое мастерство. Он говорил себе - не лукавя - что бог, за которого он сражается, не стоит жертв… но некая его часть не придавала этой мысли значения. Как будто разницы нет. В этом проявлялась гордость, скрываемая им от себя самого.

Он готов ее удивить. Он готов поразить ее, сопротивляясь дольше любых мыслимых пределов. Он заставит суку остановиться.

Как мрачно, как благородно, как поэтично.