28 сантиметров счастья

Приседает напротив, наклоняется ко мне, и тихо произносит:

— Я сломаю тебя. Ты сделала огромную ошибку, попытавшись меня шантажировать. Не доросла еще до таких приколов. Соберись, принцесска. Пока я тут — у тебя есть шанс отделаться легким испугом. Не пойму, ты больно богатая, что ли, от такого щедрого предложения отказываться?

— Нет, — отвечаю я, — просто считайте, что у меня есть принципы."

"Мне страшно так, что тошнота подкатывает к горлу, как приливы на море. Я сглатываю раз за разом слюну, а потом она накатывает снова и снова. Даже на секунду появляется мысль отдать Садаеву пистолет — со смазанными отпечатками, распакованный. Но это будет еще более глупо. Потому что он тогда меня точно прибьет этим же пистолетом. Он настолько зол, что я думаю, им же он и выкопает мне яму, и им же закопает.

Мне нужно потянуть время, чтобы иметь возможность как-то сбежать, если это вообще вероятно в моем положении. Может быть, договориться. Но дело в том, что мне неизвестно, что Садаев думает сотворить со мной дальше, и сколько у меня осталось времени. Эта неизвестность просто убивает меня и мои нервные клетки миллиардами.

Он протягивает руку к моему лицу. Я чувствую прикосновение грубой, шершавой ладони. Зверь гладит меня пальцем по щеке, словно издеваясь.

— Принципы? — спокойно переспрашивает он, — принцесска, какие там, блин, принципы, из-за которых ты готова сдохнуть? У тебя бесплодие и ты впервые в жизни смогла залететь?

— Это вас не касается, — хмуро говорю я, а он похлопывает меня по щеке, как псину по морде, и убирает руку.

— У меня тоже есть принципы. Я обычно баб не обижаю, — он выпрямляется, возвышаясь. Мне кажется, что Садаев настолько огромный, что его фигура заслоняет собой свет из окон, — но для тебя я исключение сделаю. Хочешь дождаться времени, когда аборт поздно будет сделать? Дождешься, принцесса. Возле меня. Под присмотром. Будет у тебя время еще подумать, пока я занимаюсь твоими друзьями.

— Не трогайте моих друзей! Они не знают, где пистолет! — вскрикиваю я, но зверь игнорирует меня.

Садаев подходит к двери, открывает ее и что-то говорит тому маньяку, который ждет снаружи. Если бы я даже захотела — не услышала. Потому что у меня сердце колотится так, что стоит шум в ушах, и я могу разобрать только громкие звуки.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В комнату лениво заходит его верный пес. Увидев меня, привязанную к шведской стенке, он странно облизывается, проводит медленно языком по сухим губам и подмигивает мне. Мне кажется, что в меня кто-то залил серную кислоту — именно такое жуткое чувство я испытываю, находясь полностью беспомощной рядом с убийцей и насильником.