1972

Говорил Семичастный и о том, что Брежнев нерешителен, вял, не способен на самостоятельные решения, что вокруг него собрались одни подхалимы – такие же безвольные и недалекие, как и он сам. И что Брежнев проедает наследие Сталина – то, что не успел добить Хрущев, и ничего не делает, чтобы вытащить страну из той задницы, в которой она оказалась.

Конечно же, вранье и обида за то, что Брежнев отодвинул Семичастного от дел и выслал, можно сказать, на самую окраину, на Украину. Так пусть скажет спасибо за то, что не расстреляли. При Сталине, так им горячо любимом, – его давно не было бы и в живых.

Зачем он пришел? За тем же, за чем и Шелепин, – просить возврата к власти. За должностью притащились, сволочи!

Будет вам должность, будет! Одного на Таймыр секретарем парторганизации какого-нибудь аила, или как там у них называется, другого… другого можно и на пенсию. Пусть отдыхает! Хватит, наработался!

Да и Юре пора бы отдохнуть. Пусть поработает с народом. На место Шелепина его, в ВЦСПС! А потом куда-нибудь в обком… Коми ССР! Бесполезный… поэт. Пусть идет стишки сочинять!

– Слушаю вас, товарищи! – Брежнев изобразил как можно более приветливую улыбку. – Присаживайтесь, объясните, что вас ко мне привело.

Гости не шелохнулись. Застыли на месте, и только рука Семичастного дернулась и скользнула за отворот кителя. Брежнев не успел удивиться, когда рука Семичастного появилась вновь, держа при этом небольшой плоский пистолет незнакомой Брежневу конструкции.

Хлопнул выстрел – неожиданно не очень громкий в закрытом помещении, отделанном так, чтобы гасить любые звуки и не мешать генеральному вершить судьбы миллионов людей шестой части суши Земли.

Сейчас вершилась его судьба. Вернее, завершалась.

Боли не было – толчок в грудь, будто наткнулся на ветку в лесу на охоте, онемение, как если бы выпил ледяной водки. Потом еще толчок, еще…

Сильное, еще не до конца уничтоженное успокоительными лекарствами тело отказывалось сдаваться. Брежнев открыл рот, хотел что-то сказать, попытался встать, но изо рта у него хлынула кровь. Генсек обмяк и рухнул в кресло. По телу прошла судорога, и он затих.

Семичастный посмотрел на тело мертвого вождя советского народа безучастно, без интереса, потом вдруг развернулся к застывшему, как всегда спокойному Андропову, быстро приставил к его виску ствол и выстрелил, окрасив мозгами и кровью «поэта» стол совещаний, ковер на полу, стену, отделанную дубовыми панелями. Тяжелая девятимиллиметровая пуля, пущенная в упор, снесла полголовы человека, которого считали вторым по значимости после Леонида Ильича Брежнева.

Тело председателя КГБ свалилось на стол, дернулось в судорогах, не желая умирать, и затихло, не нарушая гробовой тишины кабинета.