1942. Реквием по заградотряду

– Да пошел ты! – крикнул старший сержант, оттолкнув Таубе. – Фашист недорезанный!

– Я не фашист! – крикнул в ответ Таубе. – Я – национал-социалист!

– Один хрен!

– Сам ты… Я, между прочим, был коммунистом до тридцать второго… Понял?

– А потом?

– А потом пошел в СА.

Ветер швырнул в лицо немцу охапку мокрых листьев, Таубе присел, Малышев дернул его на себя – и здоровенная ветка только зацепила Рихарда по плечу.

– Большевик недорезанный! – радостно заорал Таубе и хлопнул Малышева по плечу.

– Сам ты!.. – проорал Малышев.

И дождь разом закончился, словно его выключили. И ветер стих.

Только что все вокруг ревело, море пыталось ворваться на остров и затопить его, деревья ломались с хрустом, а волны, разогнавшись в бухте, поднимались на пятиметровую высоту и доставали до подножия горы, на которой прятались люди. Ничего дальше десяти метров не было видно, а через минуту…

Море еще билось в эпилептическом припадке, пальмовая рощица, в которой был лагерь, превратилась в несколько десятков пеньков.

– Погуляли, – выдохнул Малышев и сел прямо в грязь.

«ППШ» уперся стволом в землю, ремень сдавил грудь, но Малышев не обратил на это внимания.

Он был жив – и это главное. А еще несколько минут назад он был уверен, что до конца бури не доживет. Или что буря никогда не закончится.

– Пятнадцать минут, – сказал Таубе и плюхнулся в грязь рядом.

– Что – пятнадцать минут?

– Буря была всего пятнадцать минут, – немец постучал пальцем по своим наручным часам. – Четырнадцать с половиной минут.

Малышев стащил с себя автомат, положил его рядом, а сам лег на спину.

– А я думал, сутки, – сказал старший сержант.

– Пятнадцать минут, – повторил Таубе. – Я как-то попал в Сахаре в песчаную бурю… Но сейчас – тоже было страшно…

Таубе вытер лицо руками, стряхнул капли.

– Слышь, Рихард, а ты и вправду был коммунистом?

– Ага. Молодой был, глупый… А они на митингах очень красиво говорили… Правильно говорили, и мужики были стоящие.

– Сколько тебе было в тридцать втором?

– Семнадцать.

– Пацан совсем… – Малышев закрыл глаза. – Чего же ушел?

– А мне пистолет не дали. Я просил-просил – не дали. Сказали, что идея – лучшее оружие. И нам так замечательно наваляли парни из СА в тот вечер… Мне приложили по голове, я отрубился, когда пришел в себя – меня перевязывал мой ровесник в коричневой рубахе и со свастикой на повязке. Разговорились, оказалось, что наши меня то ли бросили, то ли просто не заметили… Я обиделся, и за пистолет, между прочим, тоже… Тогда многие из компартии уходили к наци. В общем, Рэм говорил то же самое, что и большевики, только понятнее.