1941. Время кровавых псов

Я не могу рисковать. Все и так слишком плохо, чтобы еще и… Извини.

Орлов протянул руку к петле, сделанной из кожаного ремешка от пистолета. Потянул.

Петля стала затягиваться.

– Не нужно, – прохрипел Севка.

Орлов закрыл глаза, но продолжал тянуть за конец ремешка.

– Я… пожалуйста… я… не могу… ты не поверишь… – задыхаясь, простонал Севка.

– А ты попробуй, сделай одолжение, – попросил Орлов. – Я и сам не хочу тебя душить. Серьезно тебя прошу – отговори меня. Если ты немец… если агент – извини, все равно я тебя убью. Или нет, если ты докажешь, что есть смысл рисковать и тащить тебя через линию фронта…

– Я не немец, – сказал Севка, почувствовав, что петля ослабла. – Я – Всеволод Александрович Залесский, мне двадцать два года, и я не младший политрук Красной армии. Потому что родился я в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в Харькове…

Петля резко напряглась, Севка дернулся, захрипел, тело выгнулось дугой…

– Дурак, – выдохнул Орлов, отпуская петлю. – Я же тебя на самом деле придушу… От твоей честности зависит твоя жизнь, а ты несешь…

– Я, Всеволод Александрович Залесский, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, родился в Харькове. Отец – Александр Кириллович Залесский, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, коммунист. Мать…

Севка снова захрипел, перед глазами поплыли радужные пятна.

– Я студент третьего курса филологического факультета Национального университета имени Каразина… Я…

– Харьковский университет имени Горького, – сказал Орлов.

– Был Горького… А сейчас – Каразина. Каразина.

– Харьков немцы еще не взяли, так что переименовать не могли… – пробормотал Орлов, петлю тем не менее ослабив. – Кто такой Каразин?

– Основатель университета. Переименовали в… – Севка задумался.

Он не помнил, когда переименовали. Помнил, что после девяносто первого, но когда…

– Уже лет двадцать, как переименовали…

Орлов засмеялся. Потом закашлялся и замолчал.

– Я не вру…

– Двадцать лет назад – это в двадцать первом году. Чушь. Ты снова путаешь, Сева. Я сам чуть не поехал поступать в Харьковский университет. И он носил имя Горького. Такие дела. Может, ты и впрямь двинулся умом… Может, контузия была?

Наверное, нужно было согласиться, но Севка уже не мог остановиться. Его словно прорвало. Он говорил и говорил, захлебываясь, рассказывал о себе, об отце и матери, о том, как погибли они в автомобильной катастрофе…

– А ты ведь и сам веришь в то, что говоришь, – тихо-тихо произнес Орлов.

– Я говорю правду. Правду! – Севка чуть не стал говорить о развале Союза, но в последнюю секунду заставил себя заткнуться. – Не веришь – можешь меня убить. Хоть задушить, хоть зарезать. Но я сам не знаю, как попал сюда. Я пришел в себя только вчера утром, на поле. Голый.