1941. Время кровавых псов

Папироса уцелела, я ее в фуражке нес, а спички – увы и ах! Будь человеком, капитан, угости огоньком…

Сличенко сглотнул. Правой рукой толкнул дверцу, открывая.

– Я быстро, – сказал Орлов. – Прикурю и дальше двинусь. Ты не в курсе – где линия фронта?

Словно во сне, Сличенко полез в нагрудный карман гимнастерки, достал коробок спичек. Протянул Орлову.

– Ты меня извини, капитан, что я на «ты». – Орлов сунул папиросу в рот. – Я уже второй день по болоту гуляю, генерала бы… да что там генерала – маршала бы по имени назвал. А некоторым так даже и морду бы набил. Это сколько уже можно так надо мной издеваться? У меня это третье окружение получается. Вообще-то, четвертое, но там меня не совсем окружили, так что – третье. Первое – под Минском. Ты там не был? Вот где каша была так каша… Живой лежал на мертвом, а мертвый на живом…

Орлов взял, наконец, коробок из пальцев капитана, зажег спичку, прикурил. Вернул коробок. Затянулся, выпустил две струйки дыма из ноздрей, потом кольцо изо рта.

Посмотрел в сторону гати, и лицо его приобрело удивленное выражение.

– Слышь, капитан, – Орлов растерянно глянул на Сличенко, – я один это вижу?

Орлов указал пальцем, капитан посмотрел сквозь щель на броневом листе. Кто-то двигался, кто-то в белом, но кто – рассмотреть было трудно.

– Твою мать… – пробормотал Орлов. – Бред какой-то…"

"Сличенко поставил ногу на подножку, выглянул из кабины. По гати к острову медленно шел Евграф Павлович.

На нем был белый парадный мундир. Старый, еще царских времен, с аксельбантами и эполетами. Китель был увешан орденами, перетянут орденской лентой, на поясе висела сабля, а на голове старика был кивер. На фоне этого великолепия заляпанные болотной грязью брюки и сапоги были практически незаметны.

– Капитан! – позвал генерал. – Капитан Сличенко? Ко мне! Постройте людей, в конце концов.

Севка бросился к дверце второй машины, вскочил на подножку, вскинул правую руку к козырьку и четко проговорил:

– Товарищ военинженер первого ранга, лейтенант Залесский прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.

Севка спрыгнул с подножки и, сделав шаг назад, замер.

– Там еще прибыл товарищ комиссар из штаба фронта и генерал. – Севка указал правой рукой на Евграфа Павловича. – Я такого и не видел в жизни.

Егоров был готов к чему угодно. Наверное, даже получив пулю, он бы все равно успел провернуть ручку на пульте. Но в него не стреляли. Его не пытались остановить. Ему просто не дали возможности задуматься.

Слева донесся голос комиссара, кричавшего на кого-то и требовавшего объяснить, кто позволил черт знает кому сидеть в кабине секретной военной техники и прикасаться к пульту управления.