1000 не одна ложь

Единственное, что не мог ему… нет, не простить, а забыть — это смерть моей мамы и братьев. При всем своем могуществе он не смог их защитить, и когда приходит это осознание, появляется закономерный страх. Отцу подвластно далеко не все. И он не Аллах и не сын Аллаха, как я считал в детстве, отрицая все учения, которые вдалбливал мне в голову Исса, мой учитель Корана.

А сейчас… сейчас не стало моего ""хозяина"", не стало того, кто направлял меня, кто учил меня жить и сделал меня таким, какой я есть. Простил ли я ему ложь? Я не в праве осуждать поступки моего отца, и я понимаю, зачем и почему он так поступил. В нашем мире нет сантиментов, нет места жалости, любви и даже скорби. Есть решения и их последствия, которые могут уйти своей разрастающейся паутиной далеко в будущее. Я много думал об этих решениях… думал о том, кто я есть на самом деле и чего хочу от этой жизни, чего добился и добьюсь в будущем.

И сейчас, приняв свое собственное решение, я спускался туда, где ожидали моего приговора четыре предателя, четыре твари. Одна из которых даже не смогла меня разочаровать, как двое других и последний, чье коварство и подлость нанесли мне глубокую рану, которая будет сочиться кровью, пока я не сдохну.

К ней я даже не зашел. С ней мне говорить не о чем. Ее участь была решена еще в моей спальне, и она прекрасно знала, что именно ее ждет. И видеть ее лживое раболепие, слышать ее стоны и мольбы, я не испытывал ни малейшего желания. Для меня она уже была мертва. Как и шакал Шамаль, который отличался от лицемерной суки только наличием яиц."

"Я отпер дверь одного из отсеков и прикрыл ее за собой, глядя на своего бывшего друга, висящего под потолком. Такого же голого, как и висящий рядом с ним Рамиль. Два человека, клявшихся мне в верности, жравших с моей руки и стоявших у меня за спиной с ножами в руках.

Оба выглядели неважно. Да это и не удивительно. Их не кормили и не давали воды уже больше суток. В помещении воняло потом и мочой.

Я смотрел на них обоих. Один не интересовал меня совершенно. Я его приговорил так же, как и Фатиму с Шамалем. Не собираясь дать даже слово сказать в свое оправдание. Мне они не интересны. Рамиль, в отличии от Рифата, громко замычал и задергался на цепи. Трусливая псина. Всегда был гиеной и дрожал за свою шкуру… а вот второй, во втором текла и моя кровь. Кровь нашего отца. Нет, я не думал о том — казнить его или помиловать. Он уже сам подписал себе приговор. Мне оставалось лишь привести его в исполнение.

Я вытащил нож и поиграл им на тусклом свету подвала. Видя, как расширились глаза Рамиля. Усмехнулся. Он даже не представляет, какая часть его тела с этим ножом познакомится.

Подошел к Рифату и выдернул кляп из его пересохшего рта. Посмотрел на обработанную в боку рану, которая выглядела неважно и начала воспаляться.