Князь поневоле. Большая война

Они выжили в лагере, пережили сражения, но теперь предстояло выяснить — сохранили ли они что-то человеческое внутри себя.

Я поднял руку, и тишина стала абсолютной. Даже ветер будто замер, ожидая моих слов. В кармане у меня лежал текст присяги — три коротких абзаца, которые я переписывал пять раз, вычеркивая все лишнее. Не было там ни слов о царе, ни о России — только о свободе их земель.

— Вы пришли сюда не по приказу, — начал я, и мой голос разнесся над застывшим строем, — Не из страха и не за пайком. Вы пришли, потому что в вас еще теплится огонь. Огонь, который Габсбурги пытались затушить годами, десятилетиями и веками унижений.

Снег начал падать — крупные, тяжелые хлопья, оседающие на плечах и касках. Никто не шелохнулся. В первом ряду старый чешский капрал, тот самый, что первым согласился на мое предложение, стоял, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Его глаза, окруженные морщинами, не отрывались от моего лица.

Я достал лист и начал зачитывать текст присяги. Простые слова, простые обещания — сражаться до конца, не предавать своих, не отступать без приказа. Но когда дошел до последнего пункта, сделал паузу.

— Клянетесь ли вы сражаться за свободу своих земель под командой русской армии, пока последний солдат Австро-Венгрии не покинет вашу родину?

Тишина повисла на несколько секунд. Потом старый капрал сделал шаг вперед. Его сапог хрустнул на промерзшем снегу, звук прозвучал громче выстрела. Он наклонился, поднял винтовку и прижал ее к груди, прямо к тому месту, где должно было биться сердце.

— Za svobodu, — прошептал капрал.

Это стало сигналом. Один за другим они выходили из строя — сначала чехи, потом словаки, потом даже скептически настроенные венгры. Каждый поднимал винтовку, каждый произносил клятву на родном языке. «Za slobodu», «Szabadságért», «Za slobodu» — слова звучали по-разному, но смысл оставался единым.

Когда очередь дошла до хорватов, произошло неожиданное. Высокий парень с шрамом через все лицо, который вчера еще плевался при виде русских офицеров, не просто поднял винтовку — он упал на колени прямо в снег и что-то закричал на своем языке. Переводчик потом сказал мне, что это была старинная клятва морлаков — горных валахов, которые никогда не нарушали данного ими слова.

К полудню церемония закончилась. Пятьсот человек дали клятву. Пятьсот бывших пленных стали солдатами. Я смотрел, как они строятся в колонны — уже не сгорбленные, не сломленные, а с нелепой, трогательной гордостью в осанке.

На плацу поднимался целый ворох резких, рубленых команд на ломаном немецком, которые разрывали предрассветный туман над тренировочным лагерем. Я стоял у бревенчатого барака и наблюдал, как инструкторы выгоняли новобранцев на плац.