Князь поневоле. Большая война

Казаки уже были в седлах — точнее, на лыжах — их белые плащи сливались с предрассветным снегом, делая их похожими на призраков.

Я знал, что совершаю преступление перед уставом. Но в тот момент мне было важнее другое — три десятка моих людей уже ушли вниз, в долину, и теперь их судьба висела на волоске. Штаб мог сколько угодно рассуждать о стратегии и переговорах, но здесь, на этом склоне, существовала только одна правда: своих не бросают.

Мы спускались по тому самому пути, который разведали ещё в первую ночь. Танки шли на предельно малой скорости, их гусеницы скрипели по насту, оставляя за собой тёмные шрамы. Казаки скользили рядом, иногда обгоняя стальные машины, иногда отставая, чтобы проверить фланги. Никто не говорил лишних слов — все понимали, что каждое неверное движение, каждый звук громче шёпота может выдать наше присутствие.

Первые выстрелы раздались, когда мы уже были на подходах к австрийским позициям. Резкие, отрывистые хлопки винтовок, потом треск пулемёта — всё это доносилось из-за поворота, где по данным разведки находился передовой блокпост. Я приказал танкам остановиться, сам выбрался наружу и пошёл вперёд пешком, проваливаясь по колено в снег.

То, что я увидел, заставило моё сердце сжаться. На небольшой поляне, окружённой елями, шёл бой — наш самовольный отряд казаков залёг за вывороченными пнями и вёл перестрелку с австрийцами, успевшими занять каменный сарай. На снегу уже виднелись тёмные пятна, а с правого фланга подходило подкрепление — серые шинели с игольчатыми штыками.

Я не отдавал приказа. Просто повернулся и побежал назад к танкам, чувствуя, как лёгкие горят от морозного воздуха. Через пять минут наши машины уже двигались вперёд, их орудия развернулись в сторону сарая. Первый выстрел прозвучал как удар грома — каменная постройка вздрогнула, из окон вырвалось пламя.

Что было дальше — описывать бессмысленно. Война всегда одинакова: грохот, крики, дым, кровь на снегу. Казаки, увидев танки, поднялись в атаку с тем самым исступлённым криком, от которого стынет кровь в жилах. Австрийцы, ещё минуту назад уверенные в своей победе, теперь метались между деревьев, пытаясь спастись от стальных чудовищ, выползших из леса.

Когда всё закончилось, я стоял посреди поляны и смотрел на результаты своего решения. Два танка получили пробоины, но оставались на ходу. Казаки собирали раненых — и своих, и чужих. Хорунжий, тот самый, что предупредил меня о самовольной вылазке, сидел на снегу и тупо смотрел на свою простреленную руку, будто не понимая, как это произошло.

И только тогда, когда основные силы подошли к нам, когда началась обычная после боя суета — разведка, укрепление позиций, похороны погибших — только тогда я позволил себе задуматься о последствиях. Я нарушил приказ.