Клоцвог

Я должна была идти тоже, а мне не до того.

Мама поинтересовалась у меня, что случилось. Я у нее спросила, или она не знает, что происходит, на каком она свете существует, что не находит объяснения моим слезам. И рассказала ей про газеты, про радио и так далее.

Оказалось, мама в курсе событий, но не придает им значения от усталости. И мне советует не придавать, иначе можно сойти с ума. А мне еще учиться и вести жизнь дальше.

Чтобы не портить настроение маме в праздничный вечер, я сделала вид, что успокоилась.

Мы пошли к дяде Лазарю.

Там среди других гостей присутствовал и Суркис. Он по-дружески периодически подмигивал мне, а когда я перед зеркалом поправляла прическу — волосы у меня были по бокам высоко заколоты у висков, и кудри завивались, как будто специально, но это от природы, — Суркис приобнял за плечи, со спины и тихонько шепнул:

— Ну что, надумала идти за меня?

Суркис выпил, и поэтому я не обиделась, а, наоборот, расценила его слова как поддержку в трудный момент.

Мы с Суркисом пошли гулять по ночному Киеву и пришли к нему в квартиру. Он мне говорил, что полюбил меня с первого взгляда, но не решался признаться из-за разницы в возрасте. Когда я спросила, какая же разница, оказалось, что ему всего тридцать шесть лет, просто он выглядит нехорошо из-за пережитого. Мы много смеялись. Неприятности отошли на второй и третий план.

Не нужно думать, что одна ночь, тем более новогодняя, решила дело. Легкомысленность — не моя черта. Между нами были только разговоры относительно будущего.

У меня будто спала пелена с глаз. Я увидела свое положение незавидным, даже если Виктор Павлович уйдет от Дарины Дмитриевны. Где мы будем жить? Разгородить их нынешнюю комнату, конечно, можно, и люди так делали. Но что получится? Ничего хорошего. Другого места в Киеве у Виктора Павловича не было, его жилплощадь разрушили в ходе войны, а ответственной квартиросъемщицей являлась Дарина Дмитриевна, так как там до своей смерти жили ее отец, погибший на войне, и мама, тоже покойная от болезней и горя.

Надо мной витал призрак бездомности. А у Суркиса была однокомнатная большая квартира на Бессарабке. Там до войны счастливо жила его семья. Оттуда он без задней мысли добровольцем ушел на фронт. А дети и жена погибли.

Ефим Наумович заявил мне прямо:

— Моя мечта — вновь заполнить стены детскими голосами и женским смехом.

И вот, дорогие друзья, данное мгновение и повлияло на мою дальнейшую судьбу.

Суть в том, что я имела очень привлекательную внешность. Со временем некоторые даже мне говорили, что я вылитая артистка Элина Быстрицкая. Сходство несомненное.

Но дело не в этом.

Мне было чрезвычайно обидно, что ситуация не позволяла мне вполне раскрыть свою женскую сущность.