Клоцвог

По необъяснимой причине он ожесточился и отверг меня полностью, что следовало из его взгляда. И потом, неизвестно, что последует за таким объяснением. Я получаюсь черт знает какая женщина — явится Суркис и устроит скандал перед Мирославом. Ведь во все подробности не вникнешь, а прямая картина нелицеприятная. При обывательском рассуждении. И главное: по документам — Миша законный сын Суркиса. А документы есть серьезное препятствие вообще для всего.

Ясно, Суркис, в силу своего нынешнего и прошлого положения, может наговорить и наделать такого, что не то что я не расхлебаю, а и милиция окажется без сил и средств воздействия.

Я погрузилась в отчаяние. Каждую минуту ждала прихода Фимы, искала выход и не обнаруживала. Но тем не менее я успешно защитила диплом педагога и постоянно окружала любовью и заботой своего мужа.

Наконец решение пришло ко мне буквально во сне. Нужно поменять местами Мишеньку и Суркиса. Мишеньку скорее забрать от мамы, а Фиму отправить к маме. Там Гиля возьмет его в оборот, пристроит на какую-нибудь работу. И воздух, и здоровое питание, и нет собутыльников. Пусть он выпишется в Остер. А там, может, к нему пристанет с хорошими намерениями какая-никакая женщина.

Мирослав торопил меня с приездом Мишеньки. К тому же Ольге Николаевне становилось хуже, и Мирослав намеревался активизироваться в подборе новой квартиры.

Моя решительная встреча с Фимой произошла.

Утром, пораньше, я предстала перед его глазами.

Стою, молчу, смотрю ему прямо в лицо. Минуту.

Вторую. Он молчит, и я молчу.

Потом я присела на стул и начала:

— Фима, как я рада, что наконец-то вижу тебя.

Фима, с похмелья, конечно, шарит под столом — там валяются пустые бутылки.

Я достала из сумки хорошую пол-литру и протянула:

— Выпей. А то у нас разговор не пойдет. Лучше не надо, но ты сам выбирай: или пить, или не пить. Я тебе указывать не могу.

Фима раскупорил бутылку как будто неторопливо, а глазами спешил сильно. На столе — два стакана, грязные, внутри с окурками. Фима обернулся к верстаку, на котором Яшковец проделывал свои малевания, и схватил оттуда стакан — с красной краской на дне. Туда и плеснул не глядя. Получилась настоящая кровь. Не глядя и выпил. Потекло по подбородку, на рубашку. А Фима наливает второй раз. И опять кровь. Мне стало страшно, даже жалко.

— Дай стакан тебе помою. По старой памяти.

Только тут Фима увидел, откуда пьет и какого цвета.

Упал на лежанку и застонал.

Я во время эвакуации слышала в госпитале, как стонали раненые без рук, без ног, без языка. От всего человека остается только стон. Ой!

Я пересела к нему, обняла за плечи и заплакала. Он стонет, я плачу. Он стонет, я плачу.

Фима говорит:

— Ты думала, я умру. А я жить хочу. Сам себя терпеть не могу. А жить хочу. Зачем явилась?

А я плачу, не могу остановиться.