Клоцвог

У Фимы тогда окончательно развилась идея забрать Мишу и поехать с ним в Государство Израиль. Многие евреи надеялись на Голду Меир, а Фима особенно. У него в бумажнике хранилась вырезка из газеты, где сообщалось о визите Голды в СССР. Дела давно минувших дней — осенью 1948 года. За пять лет вырезка стала антисанитарной, но Фима ее читал и перечитывал, как классическое произведение. А в состоянии тяжелого алкогольного опьянения совал кому ни попадя под нос. Жалко, что он мне сразу при нашем близком знакомстве не показал эту гадость. Жизнь моя повернулась бы иначе.

А тут Фима говорит:"

"— Хорошо, я временно иду на жизнь к Яшковцу, дай Бог ему здоровья, но забираю своего сына Мишеньку, и мы едем в Израиль. Мне тут ничего не надо: ни жизни, ничего. А там — другое. Теперь Сталин умер, теперь все можно.

Яшковец ему поддакивает.

Я, чтобы закрыть неприятную тему, говорю с прицелом на будущее, при этом совершенно внутренне не соглашаюсь:

— Хорошо-хорошо. Только пусть Мишенька немного подрастет. Хоть годик еще побудет у бабушки, подкрепится.

На этом и договорились.

После развода я взяла обратно свою девичью фамилию. Так мне хотелось отметить свободу новой жизни.

Прошло немного времени, и я написала маме про развод, чтобы она еще посмотрела за Мишенькой. Теперь уже с легким сердцем, потому что наступил момент, когда бояться нечего, а значит, надо жить.

Фима придерживался обещания и на квартиру ко мне не появлялся. Как-то я встретила его на Ярославовом Валу, зимой. Там очень сложная местность, скользота, а он шел выпивший и упал. Сверху съезжали по раскатанной дорожке дети на ранцах и уперлись в него, он их затормозил своим телом. Они обиделись и стали его дразнить: «Жид-жид-жид». А он уже был очень мало похожий на приличного человека — до того спился.

Я наблюдала с другой стороны и прошла мимо, чтобы он так и знал.

Но дело не в этом.

Интересно, что отношения с Мирославом Шуляком после моего развода с Фимой остановились.

Мы спокойно встречались у меня дома, ходили в кино и в театр, где на нас всегда обращали пристальное внимание — красивая пара. Но семейная жизнь не завязывалась.

Меня тяготило одиночество. И на рабочем месте случайно невзначай я сказала Мирославу, что за нашей спиной нас обсуждают. И в комсомольской организации мне намекали, что партийному человеку — а Шуляк, конечно, являлся членом партии на среднем посту — хорошо бы жениться, а не крутить любовь на глазах коллектива.

Я сказала это просто так, по-женски, чтобы показать настроение. Но Мирослав сделал свой вывод.

— Зачем ты, Майечка, всем рассказываешь, что у нас с тобой любовь? Это же наше личное дело.

Я ответила в том духе, что не рассказываю, а люди сами видят и считают, что если есть любовь — должна быть и семья.