Ключ от незапертой двери

 – Просто мне удивительно, зачем человеку, уже год прожившему в Ленинграде, вдруг летним вечером нужен Медный всадник. Но встреча так встреча, как скажешь. Садись.

Довольно быстро он домчал ее до нужного места, она выпорхнула из машины, бросив короткое «спасибо», повернулась спиной и тут же забыла о Гураме. Это было видно по тому, как она устремилась к видневшемуся неподалеку памятнику. Она вся была уже внутри скорого свидания, а в том, что у нее именно свидание, Гурам не сомневался. Заглушив машину, он, не торопясь, пошел вслед за ней."

"– Это вовсе не слежка, – бормотал он себе под нос, понимая всё бесстыдство того, что сейчас делает. – Я за нее отвечаю. Вот и отец, уезжая, сказал, чтобы я за ней приглядывал. Она же молоденькая совсем, наивная девочка. Попадется ей какой-нибудь мерзавец, обидит еще, не дай бог.

Подойдя к памятнику Петру с другой стороны, он притаился в кустах, глядя на тоненькую фигурку в развевающемся на летнем ветру платье. Одна Анна стояла совсем недолго. Не прошло и двух минут, как она повернулась немного в сторону, лицо ее осветила улыбка, совсем другая, чем та, что предназначалась ему, Гураму, это он отметил с болезненной ревностью, и пошла кому-то навстречу, все ускоряя шаг, вот уже почти побежала, подпрыгнула и с размаху повисла на шее у подхватившего ее Адольфа Битнера.

– Ну почему ты всегда приходишь раньше меня? – услышал Гурам его голос.

– Адя, так это же не важно. Просто ты общественным транспортом добирался, а меня Гура привез, – ответила она.

То, что Гурам подвез ее к месту свидания, не вызвало у Адольфа ни малейшей ревности. Нежно поцеловав девушку, он поставил ее на землю, взял под руку, и они направились в сторону набережной, причем, как успел заметить сквозь поглотившую его мысли черноту Гурам, голова Анны доверчиво лежала на широком, хоть и довольно костлявом плече Адольфа.

Удивительный это был вечер. Много лет спустя Анна помнила его до мельчайшей детали. Это был последний вечер ее счастливой жизни. Ее безмятежной юности, назавтра перечеркнутой без малейшей надежды на будущее счастье. Нева ласкала гранит набережной, как будто бережно умывая непослушного чумазого ребенка. По каналам скользили кораблики, и они даже прокатились на одном из них, обдуваемые летним ветерком, жадно вдыхающие запах тины, пригибающие голову под многочисленными мостами.

– Загадала желание? – спросил у Анны Адольф, когда они проплывали под очередным мостиком, с которого махали им вслед прохожие.

– Да. Чтобы ты был мой, – тихо ответила она.

– А я и есть твой, – он взял ее за подбородок длинными, чуткими пальцами художника, повернул ее лицо и твердо посмотрел в глаза. – Я всегда буду твой. Как ты думаешь, твоя мама не будет против? Я ведь старше тебя больше чем на двадцать лет.