Ключ Гермеса Трисмегиста

Так что он вам обо мне сказал?

— Он сказал, что вы — единственный человек, который хорошо знает обо всем, что связано с культом Гермеса Трисмегиста и Изумрудной скрижалью…

— Вот как? — Ипполит с новым интересом взглянул на Веру. — Надо же! А вы-то, милая девушка, откуда знаете о таких вещах? По телевизору о них не рассказывают! — Заметив, что Вера обиженно замолчала, Ипполит смутился: — Извините, извините, не хотел вас обидеть! Но это действительно необычный интерес для особы вашего возраста! Скажите, почему вас заинтересовали такие вещи?

Вера не хотела раньше времени показывать свой амулет малознакомому человеку, но его самоуверенность возмутила ее, и она решила поставить его на место. А для этого у нее был только один способ.

— Вот почему, — проговорила она и положила на стол амулет.

Это произвело на Ипполита эффект разорвавшейся бомбы.

Он подскочил на месте, затем дрожащими руками достал из кармана очки, нацепил их на нос и уставился на амулет. Склонившись над самым столом, долго разглядывал его, а потом повернулся к Вере и дрожащим от волнения голосом спросил:

— Вы… вы позволите мне прикоснуться к нему?

Вера молчала. Она была удивлена такой реакцией и довольна тем, что сбила с Ипполита спесь.

— Только прикоснуться! — повторил Ипполит умоляющим голосом. — Только дотронуться до него!

— Да ладно, можете взять его в руки! — снисходительно разрешила Вера. — С ним за тысячи лет ничего не случилось, думаю, вы ему тоже не причините вреда!

— Спасибо! — Ипполит бережно взял амулет в руки, поднес его к самому лицу, потом перевернул обратной стороной и еще долго разглядывал. Наконец он повернулся к Вере и счастливым, умиротворенным голосом проговорил:

— Я и мечтать не мог, что увижу его своими глазами! Теперь я могу сказать, что прожил жизнь не напрасно!

Вера смущенно молчала: такой восторг пожилого человека показался ей странным и не вполне приличным.

— Вы, должно быть, удивляетесь, чему я так радуюсь, — проговорил наконец Ипполит, — дело в том, что я всю жизнь считал, что он существует, но господа-ученые поднимали меня на смех. Мои статьи не принимали ни в один научный журнал, мне не разрешали выступить ни на одной конференции. Меня считали фантазером, самоучкой, пустомелей… единственный человек, который принимал меня всерьез, был профессор Козодоев.