Коричные лавки. Санатория под клепсидрой

Надеюсь, это вас не слишком огорчает?

Но могучие эти личности, эти избранники человечества немо и беспомощно блестели глазами, сохраняя строй в зареве далекого пожара. Они глядели друг на друга, вовсе не имея суждения, и часто моргали. — Ты, Сир, — обратился я к эрцгерцогу, — был неправ. Возможно, с твоей стороны тоже имела место мегаломания. С моей же стороны было ошибкой переделывать мир от твоего имени. К тому же, наверно, такое вовсе не входило в твои намерения. Красный цвет — всего лишь цвет, как и остальные, — лишь вместе создают они целокупность света. Прости же мне, что я злоупотребил именем твоим ради чуждых тебе целей. Да здравствует Франц Иосиф I!

Услыхав это имя, эрцгерцог вздрогнул, потянулся к сабле, однако сразу как бы одумался, живая алость окрасила его нарумяненные щеки, уголки губ словно бы приподнялись в улыбке, глаза задвигались в орбитах; размеренно и достойно он приветствовал присутствующих, с ослепительной улыбкой переходя от одного к другому. Те возмущенно пятились. Этот рецидив самодержавности в обстоятельствах столь неподходящих произвел отвратительное впечатление.

— Остановись, Сир, — сказал я, — никто не сомневается, что ты до тонкостей знаешь церемониал своего двора, но сейчас не время на это.

Я хотел зачитать вам, досточтимые господа, и ты, Инфанта, акт моего отречения. Я отрекаюсь во всем. Распускаю триумвират. Передаю регентство в руки Рудольфа. А вы, благородные господа, — здесь я обратился к своему штабу, — свободны. Вы действовали с похвальными намерениями, и я горячо благодарен вам от имени идеи, нашей низложенной идеи — слезы навернулись у меня на глаза, — которая несмотря ни на что…"

"В этот момент рядом прогремел выстрел. Все повернули туда головы. Господин de V. стоял с дымящимся пистолетом в руке, странно оцепенелый и наискось вытянутый. Неприятная гримаса была на его лице. Внезапно он качнулся и рухнул ничком. — Отец, отец! — воскликнула Бианка и бросилась к поверженному. Произошло замешательство. Гарибальди, как старый практик, понимавший в ранах, осмотрел несчастного. Пуля пробила сердце. Мадзини и король Пьемонта осторожно взяли труп под мышки и уложили на носилки. Бианка, поддерживаемая Рудольфом, рыдала. Негры, только сейчас собравшиеся под деревьями, обступили своего господина. — Масса, масса, наш добрый масса, — хором причитали они.

— Эта ночь воистину фатальна! — воскликнул я. — В ее достопамятных событиях это не последняя трагедия. Но такого, признаться, я не мог предвидеть. Я причинил ему зло. Оказывается, в его груди билось благородное сердце. Я отрекаюсь от своего суда над ним, близорукого и слепого. Он безусловно был хорошим отцом, добрым господином своим невольникам. Моя концепция и тут потерпела крах. Но я жертвую ею без сожалений.