Волчье кладбище

А хищники, они ж по природе другие. Им нужно урвать чужое.

Вдруг Джульетта повернула ко мне голову и буквально впилась в меня своими медными звериными глазами.

– Так ты способен укротить меня или я пытаюсь урвать чужое?

Я стойко выдержал этот взгляд. Выходило, что укротить я всё же мог, но вот был ли я чужим? Ведь я сам никому не хотел принадлежать. Отношения укротителя и животного подразумевают абсолютную моногамию.

– Оба мы с тобой дикие. На нашем кладбище всегда будет одиноко, – сказал я, уже не глядя на неё.

Я чувствовал, что раню её. А она понимала, что я был прав. Люди не меняются. Вдвоём мы будем несчастны. Я потянулся за ещё мокрой рубахой и равнодушно принялся расправлять её.

– Чёрт! – прошипел я. – Опять пуговицы нет.

Джульетта нашла среди конфет отлетевшую пуговку. Она поднялась и достала из ящика сумочку. Проворная женская смекалка позаботилась о наличии катушки ниток и иглы. Вооружившись, Джульетта присела ко мне.

– Поцелуй меня. И долго не отпускай.

Мне бы хотелось того.

– А ты воткнёшь мне в сердце иглу? – уточнил я.

Но вместо иглы меня пронзила внезапная мысль.

– Пришивают только на покойниках. Мама говорила.

– А покойники не целуются.

Я положил ладонь на её бледную щёку.

– Да ещё так хорошо, – я оставил последнее слово за собой и тут же прильнул к её губам.

Это был долгий, в несколько минут, поцелуй. Когда я, довольный, оторвался, Джульетта моя спокойно кинула:

Я взглянул на рубашку – все пуговицы были в строю.

– Виртуозно! – объявил я.

– Что, даже после этого не женишься?

Наши взгляды зацепились и какое-то время не расцеплялись.

– Бог сделал тебя красивой. А я сделаю тебя несчастной, – изрёк я.

Большего не мог ей обещать.

Джульетта встала, как гейша, ловко и женственно, только без одежды. Отвернувшись, наверняка стыдясь меня теперь, она подобрала густые струящиеся волосы и заплела их в косу. Мне открылась гибкая линия позвоночника и силуэт бёдер.

Сколько жить этой красоте? Смог бы я полюбить её душу так же, как любил её тело? Наверное, если я задаю эти вопросы сейчас, то мне как человеку грош цена. Я не умею любить кого-то, кроме себя. Вот и Тео не умел. Так с чего же к нему такие претензии могли возникнуть, если даже мне, не самому конченому представителю мужского племени, не удавалось нащупать в себе любовь. У нас с Тео только степень бессовестности разнилась, но как ни называй, а суть в нас была одна – оба родились дикарями-одиночками.

Я опустился обратно на пол. Из одежды на мне по-прежнему была только одна рубашка, и та лишь накинута на плечи. Я скомкал её, подложил под голову, растянувшись на узком пространстве за прилавком, и не собирался отчаливать. За окном горела пеларгония, по навесу и земле лихо барабанил дождь.

Джульетта, не поворачиваясь, глубоко вздохнула.