Кладбище для безумцев

– Умер совсем и навсегда, протянул ноги, он действительно умер?

– Боже, как вы это говорите! – Он втянул в себя воздух, а затем с шумом выдохнул: – Черт, да!

– А женщина? – спросил я.

– С ней было хуже всего! – вскричал он, новая бледность залила и без того бледные щеки. – Она помешалась. Обезумела, даже больше чем обезумела. Сошла с ума, разум покинул тело, его уже не вернешь. Она застряла между двумя трупами. Господи, это напомнило мне спектакль, виденный в юности. Падающий снег. Офелия, внезапно объятая страшным, бескровным покоем, делает шаг в воду и не столько тонет, сколько растворяется в предсмертном безумии, в холодном безмолвии, которое не разрезать ножом, не разбудить криком. Даже смерть не могла нарушить обретенного этой женщиной ледяного покоя. Вы слышите? «Вечная зима», – сказал как-то один психиатр. Заснеженная страна, откуда редко кто возвращается. Жена Слоуна, как в ловушке, застряла между двумя бездыханными телами там, в пасторском доме, не зная, как вырваться из плена. Поэтому она ушла в себя, насовсем. Тела забрали те же люди со студии, которые перед этим на время затащили их сюда.

Он говорил, глядя в стену. Затем повернулся и внимательно посмотрел на меня, объятый внезапной тревогой и нарастающей ненавистью.

– Все это продолжалось – сколько? – может быть, час. И все эти годы меня преследовало воспоминание.

– А Эмили Слоун, она сошла с ума… и?..

– Ее увела какая-то женщина. Актриса. Я забыл ее имя. Эмили Слоун так и не поняла, что умирает. Я слышал, она скончалась через неделю или через две.

– Нет, – сказал я. – Через три дня хоронили всех троих. Арбутнота отдельно. А Стоунов, как говорят, вместе.

– Не важно, – подвел итог священник, – она умерла.

– Очень даже важно. – Я наклонился к нему. – Где она умерла?

– В морг напротив ее не привозили – это все, что мне известно.

– Значит, в больнице?

– Я рассказал вам все, что знаю.

– Не все, святой отец, а только часть…

Я подошел к окну пасторского дома и посмотрел на мощеный двор и ведущую к нему дорогу.

– Если я когда-нибудь вернусь, вы расскажете мне ту же историю?

– Я вообще не должен был вам ничего рассказывать! Я нарушил тайну исповеди!

– Нет, ничего из того, что вы рассказали, не было конфиденциальным. Это просто события. А вы были очевидцем. А теперь наконец вы облегчили душу, исповедавшись мне.

Священник вздохнул, налил себе еще виски и выпил. Но румянец на его щеки не вернулся. Он лишь еще более обмяк.

Я открыл дверь дома и посмотрел на церковь. В глубине ее виднелся алтарь, сверкавший драгоценными камнями, серебром и золотом.

– Откуда у такой маленькой церкви такое богатое убранство? – спросил я. – Да за один баптистерий можно было бы нанять кардинала и избрать папу.