Ледяной клад

Это потом уже инженер Цагеридзе вычислил все размеры и сделал чертежи. Это потом прораб Шишкин внес в чертежи свои дополнения. Потом Федосья на тонких ножках сообразила, как поступить, чтобы хвойные вершинки, которыми придется бутить запруду возле самого дна, потоком воды не выбивало: речка недаром Громотухой зовется - течение в ней бешеное. Пожалуй, не сыскалось вообще ни одного человека, чего-нибудь не придумавшего потом. А первая мысль все же была его!

Михаил глядел, глядел тогда на ледяной панцирь Громотухи и вдруг развел руки в локтях, сцепил в замок пальцы.

- А если вот так! Как ворота! Только полотнища, каждое подлиннее. Чтобы закрылись ворота, а против течения вроде бы конус такой получился. И никакая сила его не продавит. А столбы для ворот - пожалуйста!

И на том и на другом берегу росло по нескольку толстых сосен. Случайность? А в сплавном деле и надо всегда уметь любую случайность поставить себе на пользу. Сосны же действительно могли быть такими столбами, что никакая сила их не выворотит.

Вот тут в пай с Михаилом вошел уже инженер. Вычертил на бумаге полотнища ворот, похожие на двойные рамы, между которыми пройдут сваи.

- Зачем их в грунт забивать? - сказал Цагеридзе. - Пусть себе они спокойно стоят на камне. Рамы высокие, плечо рычага получается такое - сам Архимед позавидует. Не пошатнутся сваи. Молодец, Куренчанин! Ах, почему не гидростанцию строим!

В тот вечер Михаил сказал Максиму небрежно, совсем мимоходом:

- А знаешь, Макся, ты зря согласился пойти на дамбу. Первая линия все же у нас, в нашей бригаде. Настоящая мужская работа. И смекалка нужна. А у вас что: в снежки играть с девчатами? Куплеты петь с ехидой Женькой?

Максим виновато пожал плечами.

- Я бы, конечно... Да уж куда поставили! Николаю Григорьевичу виднее. А Ребезова...

Он не сказал, что - Ребезова. Он сам не знал этого. Но и согласиться безропотно с презрительными словами Михаила о Женьке он тоже не мог. Максим не понял - и чего ради Михаил вообще затеял такой разговор?

До него тогда еще не дошла молва об интересной выдумке друга.

В тот вечер Михаил сам первый потянул Максима на танцы. Зевая особенно широко, он сказал:

- Давай, Макся, сходим разок. Чего же все дома и дома сидеть?

Ему думалось: там, на вечеринке, только и будет разговора что о нем, о его удивительной смекалке.

А разговора такого почему-то не было. Просто танцевали, играли в "ремешки". Будто каждый день на рейде такие прекрасные идеи рождаются! Это Михаила обидело. Чего-чего, а поговорить-то бы следовало. Отметить общественным вниманием. Не худо бы, между прочим, даже и портрет его на доску Почета поместить...

Ущемленное самолюбие долго мучило Михаила.