Дорога в Китеж

– О нем забудешь – сам напомнит, – невесело усмехнулся Лорис.

Когда садились в карету, Воронин спросил:

– Который из них показался вам интересней?

Ответ был неожиданным:

– Разумеется, Победоносцев.

Но Лорис, кажется, не расслышал. Он откинулся на спинку и смежил веки, словно сраженный усталостью. По ровному дыханию стало понятно, что председатель комиссии уснул.

Так же внезапно, без предупреждения, десять минут спустя он открыл глаза и сказал, словно разговор не прерывался:

– Полезнейшая была встреча. Благодарю. Завтра устрою еще одну со светочами либерализма. Попрошу редактора «Зари» пригласить двух самых отчаянных гласных городской думы, плюс председателя съезда мировых судей Воронцова и пару каких-нибудь прогрессивных писателей поизвестней. Послушаю их предложения и соображения, спою свою арию сладкоголосой сирены. Надеюсь, Виктор Аполлонович, она вам еще не прискучила.

– Я в этом кругу появляться не могу. Для них я фигура одиозная. И вам от моего присутствия выйдет только вред. Это сразу настроит либеральную публику против вас. Особенно Воронцова. У нас с ним давняя история. Нет более непримиримых врагов, чем прежние друзья. Возьмите лучше полковника Скуратова, он там свой.

– Хороший совет, – кивнул Лорис. – А что касается врагов, это мы исправим. Воронцов порядочный человек?

– Порядочный-то он порядочный…

– Обещаю вам: скоро все порядочные люди – то есть люди, которые за Порядок и против Хаоса, – заключат между собой перемирие и даже союз.

Экипаж замедлил ход, подъезжая к особняку на Большой Морской.

– До завтра, Виктор Аполлонович. Полагаю, вам еще нужно заглянуть к вашему патрону – доложить о ваших впечатлениях от новой метлы и темной лошадки, – лукаво подмигнул Лорис.

Воронин ответил серьезно:

– Да. И я не стану скрывать от Дмитрия Андреевича, что впечатление мое в высшей степени сильное.

– На вашем месте я бы аттестовал мою персону покритичнее. Иначе Толстой вас у меня отберет, испугавшись, что я вас зашармирую, как факир кобру.

Тут улыбнулся и Вика.

– Поздно, Михаил Тариэлович. Это уже случилось.

После ухода Лорис-Меликова оставшиеся начали горячо обсуждать нового главу правительства. Мещерскому и писателям он чрезвычайно понравился, Победоносцев по своему обыкновению темнил. Мишель участвовать в дискуссии не стал, сказав, что должен написать отчет о важном происшествии для своего редактора.

Сев в фиакр, он тут же исполнил это намерение. Писать Михаил Гаврилович мог в любых обстоятельствах, даже в прыгающем по заснеженному булыжнику деревянном ящике. Свинцовый карандаш быстро строчил по бумаге, выводя безобразно кривые, но вполне читаемые каракули.

Письмо заканчивалось так: «Одним словом, он во сто крат опасней Милютина и К°.