Дорога в Китеж

– …несчастье, – услышал Константин. – Заклинаю тебя… Не ходи…

– Куда, батюшка? – вскричал великий князь.

– …Завтра… Во дворец… Не ходи… Чернота и мрак… Шешшение…Сессетельство… Прссстация…

Речь стала невнятной.

– Я не понимаю! – залепетал великий князь. – Не понимаю!

– Обещщай, обещщай… – снова донеслось членораздельное. – Покориссь отцовской воле…

– Отвечайте скорей! – воскликнул Юм. – Дух отдаляется!

– Да-да, обещаю! – воскликнул потрясенный Константин.

Он много лет увлекался спиритизмом, навидался всякого, но никогда еще не получал грозных предостережений из Иного Мира. И от кого!

Пузырь на скатерти сдулся. Юм обессиленно упал на стул. Гости молчали, пораженные увиденным и услышанным.

– Неужто вы в самом деле не поедете? – раздался голос Воронцова. – Вы дали слово!

У великого князя стеклышки болтались на шнурке, глаза растерянно щурились на свечи.

– Вы же слышали… Я обещал духу отца. Как я могу не повиноваться!

– Тоже еще Гамлет! – довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.

Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие – отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.

– Pute de merde de con! – бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки. Однако не забыл поблагодарить слугу. – Спасибо, голубчик… – И снова, уже в дверях: – Salaud! Connard!

Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Духовный отец либерализма напугался тени.

Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы – хозяева, вы – собачья свора, вот вам плетка. А кому ее покажется мало, вот вам виселица».

Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.

«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, – сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. – Я банкрот, никчемник, пустоцвет».

И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.

Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда – и помыслить страшно.