Река Хронос

Значит, Андрей понравился ей более, чем следователь Вревский. И можно не бояться, что она донесет о визитере.

Тогда Андрей пошел вдоль высокого каменного забора до калитки. Калитка не запиралась. Андрей знал об этом, потому что много лет назад Сергей Серафимович лежал в этой больнице. У него был, кажется, колит. Это было летом, Андрей навещал его и приносил тайком запрещенный доктором табак. Отчим ждал его в саду. Они гуляли по саду, и отчим рассказывал ему о растениях, которые там произрастали. Это было в тот год, когда отчим надеялся пробудить в Андрее любовь к ботанике.

В саду было куда темнее, чем на улице. Старые деревья сомкнули кроны над голой землей. Андрей осторожно прошел к светящимся окнам.

Андрею не надо было даже вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в палаты. За первыми тремя окнами были палаты общие. Четвертое окно, задвинутое занавеской, вело в палату, где лежала Глаша.

Андрей заглянул в щель между занавесками. Палата была освещена электрической лампой. Глаша лежала на высокой койке, на спине, неподвижно, руки были протянуты вдоль боков. Лицо было обмотано бинтами, словно у обожженной. Бинты скрывали щеки — только кончик носа и один глаз были наружу. Почему-то не вовремя вспомнился роман Уэллса «Человек-невидимка». Даже стыдно стало, что вспомнился.

Андрей осторожно толкнул раму. Вернее всего, окно заперто, но чем черт не шутит… И вдруг рама подалась, и окно со скрипом распахнулось. Андрей замер. Но никто не услышал — еще не улеглись спать дневные звуки.

Он подтянулся на руках и, когда оседлал подоконник, вдруг увидел, что Глаша шевельнулась и ее глаз открылся.

— Тихо, — прошептал Андрей.

— Слышу, — чуть слышно отозвалась Глаша.

Андрей спрыгнул на пол и на цыпочках подошел к кровати.

Он склонился к Глаше и отвел спутанные, тусклые рыжие волосы, что скрывали ухо.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Прости, я так долго ехал.

Обветренные, в кровавых трещинках, губы Глаши чуть шевельнулись.

— Я знаю, — прошелестел ответ. — Я все слышу. Я молчу, я глаза не открываю… вроде я без сознания. Боль-то какая…

— Глаша, Глашенька, — шептал Андрей, гладя ее безвольно лежащую руку. — Ты выздоровеешь, я тебя не оставлю.

— Ты приехал, — прошептала Глаша, — дождалась. Мне главное было — дождаться тебя, солнышко.

— Почему ты ничего не говоришь следователю?

— Я про Сережу не знаю. Может, объявится. Может, спасется… Если я сейчас скажу, еще хуже будет.

— Ты не понимаешь… Воды дай.

Стараясь не звякнуть стаканом, Андрей поднял его с тумбочки, поднес к губам Глаши. Ей было трудно пить, Андрей думал помочь, подложил ладонь под затылок Глаши, чтобы поднять голову, но она вдруг зажмурила глаз и застонала.

Глаша лежала минуту или две, закусив губу, часто и мелко дышала.