Хищный аленький цветочек

Можете обозвать меня безвкусной тупицей, но я скорей украшу жилье изображениями котят, щенят и пузатых младенцев, «шедеврами», которыми торгуют летом в парках и у станций метро. Да, понимаю, это китч. Но зато в момент лицезрения белого котика в розовом ошейнике у меня не откроется язва желудка. А от безусловно талантливого полотна Федора хочется зарыдать во весь голос.

Раздались шаги, в зале появились Ася и незнакомый мне мужчина в темно-синей спецовке.

– Леня, отнеси холст к Елене Львовне в кабинет, – распорядилась Мухина.

Но рабочий не поспешил выполнить ее приказ.

– А чё скажет Федор?

Ася показала рукой на окно.

– Он придет в негодование, если его работа останется здесь. На нее падает прямой солнечный свет.

– Где вы в Москве солнце видели? – не пошевелился Леонид.

– Ты в курсе, что работы Феди – акварель? – налетела на него Мухина. – Картина быстро выцветет.

Но мужик поскреб в затылке.

– На масло похоже. Водные краски другие.

– Не спорь! – затопала ногами Ася.

– Ну, если только под вашу ответственность. А Федор как раз именно сюда приказал ее повесить. Он планирует сделать холст центром инсталляции, уже притащил гору вещей, собрался их вокруг рамы скомпоновать, но чего-то не хватило, вот он и уехал на блошку, – загудел рабочий.

– Куда направился парень? – подпрыгнула подруга галерейщицы.

Леонид снова запустил грязную ладонь во взлохмаченные волосы.

– Может, я неверно его понял. Вроде на платформу «Яблочная» или «Грушевая», помню, какое-то фруктовое название. Там народ подержанным барахлом торгует.

– Где материал для инсталляции? – остановила его Ася. – Хочу на него посмотреть.

Леонид оглушительно чихнул.

– Нашли на что любоваться! Лохмотья да обувь грязная. Единственная хорошая вещь… Ща принесу, подождите.

Рабочий юркнул в небольшую дверь в стене.

Мухина начала возмущаться:

– Вот народ! Сто раз объясняли: расположение картин в экспозиции – ответственное дело. Так нет, надо же было поместить акварель в самое освещенное место, под прямые лучи солнца… Хорошо, что мы пришли. Леня, Леня! Куда ты подевался? Леонид!

Я молча слушала негодующую речь Аси. На мой взгляд, в зале совсем даже не светло, полотну, по крайней мере сегодня, ничто не угрожает. Почему Мухина впала в такой раж? Отчего бы ей не дождаться Федора и не спросить у него, по какой причине он выбрал эту стену? К тому же, учитывая непростой характер Карманова, я бы поостереглась трогать картину. И неужели акварельные краски такие нежные? Пара часов под дневным светом, и им конец?

– Леня! Леня! – продолжала надрываться Мухина.

– Чего орете? – спросил рабочий, входя в зал. – Сами за будущей инсталляцией послали. Вот эта красота, любуйтесь на здоровье.

Леонид плюхнул на пол большую картонную коробку.