КГБ в смокинге. Книга 1

Этакий палач в смокинге, указующий перст которого в любой момент грозил превратиться в топор. — Нам надо разобраться до конца…

— Вот-вот, — поддакнула я, чувствуя, что лучше было бы промолчать, — после этих манипуляций с пистолетом вы как честный человек просто обязаны на мне жениться!

— Вы заткнетесь наконец, или я заткну полотенцем вашу поганую пасть?

По выражению моего лица барон понял, что я заткнулась, причем надолго.

— Вы должны ответить мне на один вопрос, — голос Гескина зазвучал чуть глуше. — Обещаю, каким бы ни был ваш ответ — вашей жизни ничто не угрожает. Мы закончим нашу беседу, и вы отправитесь в свой номер. Спать. Вы поняли меня?

Боясь нарушить обет молчания, я только кивнула.

— Хорошо, — Гескин вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Потом, перехватив мой молящий взгляд, вытряхнул еще одну и кинул ее в мою сторону. Этим же маршрутом спустя секунду последовала и серебряная зажигалка в виде подковы. — Та кличка… Ну, прозвище, которым, как вы сказали, меня наградили там, у вас… Это правда или вы блефовали?

Я знала, что он спросит меня об этом. И знала, как и с какой интонацией ответить.

— Это ложь! — баритон Гескина вдруг сорвался на фальцет. — Это не может быть правдой! Кто вы такая, чтобы с вами говорили на подобные темы?! Девчонка! Дилетантка!

— Со мной разговаривал школьный друг, — я старалась придать своему голосу нейтральное звучание. — И сказал он об этом вскользь, походя, ради шутки…

— Ничего себе шутки! Вы можете назвать его имя?

— А зачем? Вы же не поедете на другое полушарие, чтобы разнести из пистолета его башку, ведь так? Пожалуйста, я могу сказать, как его звали в школе. Но, боюсь, это уже не та информация, которая вам нужна…

— Ну ладно… — Гескин отошел от окна и вновь сел в кресло. — Сейчас это действительно не принципиально.

— Неужели вас настолько задела вся эта история? — на сей раз я спрашивала искренне, меня и впрямь интересовало, что же происходит с этим старым, сложным и, видимо, не очень счастливым человеком.

— Да, — барон откинулся в кресле, и я вдруг заметила, что ему не мешало бы побриться: седая щетина проступала на его дряблых щеках как-то неравномерно, пятнами. — Моя мать, чудесная добрая женщина, была схвачена в Варшаве в самом начале войны и расстреляна как еврейка. А ведь она никакого отношения к этой нации не имела. Приехала погостить к подруге… Я ненавижу евреев! И мне ненавистна моя фамилия. Она давала людям куда более низкого ума и происхождения возможность разговаривать со мной так, словно они посвящены в глубокую тайну моей жизни… Это оскорбительно для меня, вы понимаете?

— Что? — Гескин вскинул на меня помутневшие глаза.

— На свою русскую половину я вас понимаю, — пояснила я.